Булат Окуджава 1963 год «Молитва»:
Пока Земля ещё вертится, Господи, твоя власть,
Дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть.
Дай передышку щедрому хоть до исхода дня,
Каину дай раскаянье и не забудь про меня.
Зачем чиновнику власть, да еще всласть? Гордость свою потешить наверху своего положения? А щедрому зачем передышка, ведь может наступить усталость от добра или желание пожить для себя? А Каину зачем раскаяние, ведь сказано: «да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира, от крови Авеля до крови Захарии» (Лк 11:50-51), разве можно излечить зависть и к кому, к Богу? Но Господь милует всех, давая шанс на исправление того, что еще можно исправить, смотря в самую глубину сердца, где уже все написано — о прошлом, о настоящем и даже о будущем. Зачем грешнику грех, для чего? Узнать глубину своего падения, когда внезапно проснувшаяся совесть начинает вытаскивать на свет такие тайны, что аж тошно становится? А если не станет слушать совесть, не станет заглядывать в тайники души, где темно? Или все это ради награды, самой великой награды в мире — прощения? И власть, рвущемуся к власти, и щедрому посмотреть на иную сторону своих дел, или Каину обрести покой после грехопадения родителей и зависти к брату своему, который чист сердцем, а этот завистник, да еще и душегубец? Почему смерть праведнику, а долгая жизнь убийце, почему власть ищущему власти, а не совестливому человеку, почему дар щедрого падает в руки лихоимца, не доходя до нуждающегося? Вечные вопросы отношения человека к Богу. Заметим, не Бога к человеку, а человека к Богу. Разве ребенок задает отцу вопросы о своей жизни, о болезни, о наказании, о любви родителей, а не принимает все, как должное? «Будьте как дети» — говорит Господь, но мы все как каины.
В земном, социальном измерении власть — это инструмент гордыни, насилия и самоутверждения. Но христианская философия истории (от блаженного Августина в трактате «О граде Божьем» до русских религиозных мыслителей) смотрит на светскую власть иначе. Согласно святителю Иоанну Златоусту (в толковании на Послание к Римлянам, где сказано: «нет власти не от Бога»), Бог попускает тиранам, интриганам и жаждущим власти приходить к ней по нескольким причинам: для испытания праведников, для наказания общества за его грехи, или же… для самого носителя власти. Власть, данная гордецу «всласть», становится для него же самым тяжким крестом и духовной петлей. Святитель Василий Великий писал: «Власть над другими есть бремя, а не честь». Наполняясь властью, рвущийся к ней человек доходит до края своей бездны. Земное могущество иллюзорно. Дав ему «навластвоваться всласть», Бог позволяет человеку до дна испить чашу земного величия, чтобы в момент смерти (которая уравнивает императора и нищего) или в момент внезапного прозрения он осознал абсолютную тщету и пустоту этого обладания. Это великой милости акт: дать человеку получить то, чего он так страстно желает, чтобы он увидел, что это его не спасает.
Может ли праведник устать от добра или захотеть пожить для себя? Да, может, потому что он человек, сотканный из плоти и духа, а не бесплотный ангел. В православной аскетике существует понятие акедии (уныния) — духовного, эмоционального и телесного истощения. Щедрость, отдача себя людям без остатка, часто приводит к выгоранию, когда человек начинает видеть в ближних лишь объекты своего милосердия или раздражается на их неблагодарность. Сам Христос говорил Своим ученикам: «Пойдите вы одни в пустынное место и отдохните немного» (Мк. 6:31). Преподобный Серафим Саровский учил: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся». Но чтобы стяжать этот мирный дух, нужна «передышка» — тишина, созерцание, уход от суеты. Щедрому передышка нужна не для того, чтобы стать эгоистом, а для того, чтобы вернуться к Источнику Мудрости. Добро не должно генерироваться из человеческих сил (они исчерпаемы), оно должно литься через человека как через сосуд из безграничной Божией благодати.
В православии нет греха, побеждающего милость Божию, кроме одного — греха нераскаянного. Святитель Иоанн Златоуст в «Беседах на книгу Бытия» делает поразительный вывод о Каине. Бог беседует с ним до убийства: «Что ты огорчился? и отчего поникло лице твое?». Бог дает ему шанс. Но даже после братоубийства, когда Каин говорит страшное «разве я сторож брату моему?», Бог не уничтожает его. Он накладывает на него «знамение». Златоуст пишет: «Бог не тотчас навел на него наказание… И самое это знамение было не столько проклятием, сколько проявлением неизреченного человеколюбия Божия, чтобы Каин, видя его, трепетал и имел время на покаяние». Каин — архетип человека, завидующего тому, что Бог принимает чистое сердце (Авеля), а не жертву «для галочки». Излечить эту зависть можно только вернув сердце к Богу. Раскаяние Каину нужно для того, чтобы он понял: убийство брата не принесло ему покоя, а отлучило от Источника Жизни. Раскаяние — это возвращение в реальность, где Бог всё еще любит своего падшего сына.
Преподобный Максим Исповедник учит, что в человеке заложены три закона: естественный (совесть), писаный (Закон Моисеев) и закон благодати. Совесть — это искра Божия, голос Творца, вшитый в саму природу человека. Зачем Бог попускает грех? Святой праведный Иоанн Кронштадтский писал: «Грех нужен человеку только для того, чтобы он познал свою немощь и великую к нему милость Божию». Падение (как у апостола Петра, трижды отрекшегося) нужно для того, чтобы человек перестал опираться на собственную праведность, на свою «хорошесть», и полностью вручил себя Богу. Когда «внезапно проснувшаяся совесть начинает вытаскивать на свет такие тайны, что тошно становится» — это и есть начало спасения. Святые отцы называют это благодатным стыдом и сокрушением сердца. А если человек не станет слушать совесть? Авва Исаия говорит об «окамененном нечувствии» — состоянии духовной смерти, когда человек сам себя запирает в темнице своей гордыни. Но пока сердце бьется, дверь открыта. Величайшая награда — это не просто прощение как юридический акт, а восстановление общения с Богом, возвращение к своему изначальному, райскому замыслу.
Вопрос Иова Многострадального и псалмопевца Асафа (Псалом 72: «Как благоденствуют нечестивые?»). Христианская философия отвечает на него радикально: земная жизнь — это не место воздаяния, а место врачевания и приготовления к вечности. Если бы добродетель награждалась здесь земным богатством и долгой жизнью, а грех — мгновенной смертью, то вера была бы не свободным даром любви, а коммерческой сделкой. Люди творили бы добро ради выгоды. Святитель Тихон Задонский пишет: «Праведные здесь страждут, чтобы там прославиться; а грешные здесь благоденствуют, чтобы там мучиться». Долгая жизнь лихоимца — это не награда, а время, которое Бог дает ему на покаяние, или же это его ад, который он строит себе сам, накапливая тяжести. Смерть праведника — это его освобождение, переход в Царство (как говорил апостол Павел: «имею желание разрешиться и быть со Христом»). Преподобный Исаак Сирин произносит потрясающие слова, переворачивающие человеческое понятие о справедливости: «Не называй Бога справедливым, ибо справедливость Его не видна на делах твоих… Он благ и кроток, и не воздает за грехи… Где же справедливость в том, что мы грешны, а Христос умирает за нас?» С точки зрения вечности, земные парадоксы теряют свою остроту. Вечность расставит всё по своим местам, и последняя земная слеза будет утерта.
Что значит «быть как дети» в православной аскетике? Это не слепое, инфантильное невежество и не запрет на вопрошание. Это состояние абсолютного доверия Промыслу Божьему, даже когда ум отказывается понимать причины страданий. Старец Паисий Святогорец говорил: «Бог — это любящий Отец. Он не обижает Своих детей. Все, что Он попускает, даже самое горькое, — это лекарство для нашей души». Ребенок может плакать, когда ему делают болезненный укол или ставят горчичники, он может не понимать, почему отец его не отпускает играть. Но он не перестает любить отца и знает, что отец желает ему добра. Наши «каинские» вопросы («почему?», «за что?») часто рождаются из нашего уязвленного самолюбия и нежелания принять Божий крест. Молитва Окуджавы — это и есть крик ребенка, который видит весь ужас мира, всю его несправедливость, но все равно обращается к «Отцу» с мольбой: «твоя власть… и не забудь про меня». Булат Окуджава интуитивно нащупал самую суть христианской эсхатологии. В его молитве нет фарисейского осуждения («Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди…»). В ней есть смиренное признание того, что все мы — больные. И рвущийся к власти чиновник, и уставший щедрый человек, и завидующий Каин, и все вопрошающие нуждаются в одном — в милости Творца, Который «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми» (Мф. 5:45). Познание своей каиновской сути, своей немощи и темноты в тайниках души — это и есть та самая дверь, через которую в душу входит Божественный Свет. И только признав себя в какой-то мере Каином, жаждущим власти, уставшим от добра, человек становится способен принять ту самую великую награду — благодать, которая исцеляет природу и делает душу чистой, как у праведного Авеля.
Эта та самая неочевидная справедливость Божия, что творится в немощи людей. Иисус Христос, приняв на себя все немощи человечества через тело, уврачевал не только грехи, соединив земное и небесное снова, но немощи людские, показав всему миру спасительный путь жертвы за других, жизнь ради того, что много больше самого человека. Мы, люди из плоти и крови, опоясанные своей плотской немощью, которая выражается в болезнях, в страхах, в любви преходящей и в стойкой ненависти, внезапно можем стать подобными Учителю. Сам Господь говорит: «Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего: довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его, и для слуги, чтобы он был, как господин его.» (Мф 10:24-25) называя своих учеников друзьями, но жизнь свою отдает за все человечество, не разделяя на грешника и праведника, ибо не здоровые требуют врача, но больные. И эта неочевидная всем справедливость Божественного промысла делает из слепого зрячего, из калеки человека со всеми членами, из боящегося воина, из сомневающегося столпа веры. Вот же справедливость Господня — каждому про трудам его. Почему не была принята исповедь кающегося Каина и была ли эта исповедь, как осознание своего падения? Нет, но Каин подобен Иуде, который, осознав грех свой, не нашел в себе сил пойти и покаяться, но нашел в себе силы пойти и удавиться. Так же и Каин, так же и очень многие из нас не желают приступить к самому великому и потому неочевидному для тех, кто заморозил свое сердце в себе, не вручив его Богу, приступить к покаянию, которое открывает двери Богу, что бы он вечерял с нами. Только подумайте, Господь на каждой литургии отдает Свое Тело и Свою Кровь каждому приступающему к этой Тайне со смиренным сердцем, каждому верующему. Где, в какие времена, в какой религии такое было, что бы Господь не просто слушал и отвечал, но еще давал Свою Кровь и Свое Тело, соединяясь с кающимся грешником? Здесь великая любовь и великая жертва, но как же трудно понять и принять эту величайшую заботу о людях, когда уже не немощь, не грех, а равнодушие к Богу убивает человека. «Разве я сторож брату моему?» — говорит Каин Богу, хотя знает, что Бог всеведущ. В этой фразе уже заложено то проклятие, что Бог возвестит Каину. И всякий раз, как человек прячет свое преступление, а не падает в ноги к Творцу, моля о прощении, он проклинается Богом, как и все дела его, становясь вечным странником в том мире, который мог бы сделать Раем, но делает адом, служа царю лжи, потому, что сам ложь. Да, Господь даровал свободу воли каждому человеку, но Он не оставляет Своей милости даже к самому падшему человеку и Петру Иисус Христос трижды дает шанс исправить то, что тот по малодушию своему совершил и Петр трижды хватается за протянутую ему руку, спасающему его от вечного проклятия в темных водах преисподней. Как же мы все можем отталкивать эту руку Бога, эту неочевидную справедливость, которая всегда с нами?
Христос пришел не просто «списать долги» грешников, Он пришел исцелить саму природу человека. Святитель Григорий Богослов сформулировал это в знаменитом аксиоматичном правиле: «Неусвоенное не уврачевано; а что соединено с Богом, то и спасается». Христос взял на Себя не только наши грехи, но и наши так называемые «беспорочные страсти» — голод, жажду, усталость, страх смерти (вспомните Его кровавый пот в Гефсимании), тленность плоти. Он прошел через всю бездну человеческого ужаса перед небытием, чтобы внутри самой смерти уничтожить ее изнутри. Именно поэтому Его справедливость «неочевидна» для мира: мир считает справедливым, когда сильный побеждает слабого, а Бог показывает, что победа совершается через кеносис (самоумаление) и жертву. Трагедия Иуды была не в том, что он предал. Трагедия была в его гордыне и маловерии. Он не смог поверить, что милосердие Христа больше его предательства. Он сам стал себе судьей и сам вынес себе смертный приговор, не оставив места для Бога. Каин поступил так же: вместо того чтобы упасть на землю и заплакать над убитым братом, он озлобился на Бога за то, что Тот не принял его жертвы, и возложил вину на Творца. А Петр? Петр трижды отрекся, боясь разоблачения. Но когда пропел петух, Петр не пошел искать осину, как Иуда. Он «вспомнил слово Господа», вышел вон и горько заплакал. Его слезы были слезами любви, а не уязвленного эгоизма. Петр ухватился за руку Христа, потому что знал: его любовь к Учителю, пусть и немощная, реальнее его страха.
Священномученик Игнатий Богоносец (ученик апостола Иоанна) называл Евхаристию «врачеванием бессмертия, противоядием, чтобы не умереть, но вечно жить во Иисусе Христе». Подумайте о метафизическом ужасе и величии этого момента: Бог не просто прощает нас издалека. Он становится Пищей. Он позволяет нам вкусить Себя, чтобы соединиться с нашей больной плотью, с нашими расшатанными нервами и израненной душой. Он входит в нас, чтобы мы стали одним целым с Ним. Рука протянута, Врач стоит у дверей и стучит, Чаша полна. Почему же мы, люди, так часто прячем руки за спину? В Апокалипсисе Христос говорит лаодикийцам: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч… но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15-16). Современный человек чаще всего отталкивает Бога не через открытый бунт (как Каин), а через равнодушие и сытость. Мы «замораживаем» сердце не злобой, а комфортом, суетой, бесконечным потреблением информации. Нам кажется, что мы справляемся сами. Пока у нас всё «нормально», нам не нужен Врач. Мы отталкиваем Руку, потому что не чувствуем себя больными. Христос прямо сказал: «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (Ин. 3:19). Принять протянутую Руку Бога — значит согласиться на то, чтобы Свет прошел сквозь все наши тайники. Там наши мелкие зависти, наша скрытая злоба, наше тайное любострастие, наша гордыня. Встретиться с Богом лицом к лицу — это больно для нашего эго. Нам комфортнее оставаться во мраке, где можно оправдывать свои грехи обстоятельствами. Мы отталкиваем Руку, потому что боимся, что Свет потребует от нас измениться, а меняться страшно.
Иногда мы отталкиваем Бога, думая, что Он нас уже отверг. Преподобный Силуан Афонский писал, что главный враг спасения — это отчаяние и мысль о том, что Бог нас не любит. Диавол шепчет человеку: «Ты слишком грязный. Ты уже столько раз предавал, столько раз каялся и снова падал. Бог от тебя устал, не тяни к Нему руки, ты недостоин». И человек, поверив в эту ложь, сам отдергивает руку. Это гордыня наоборот — когда человек ставит свой грех выше Божией милости. Но есть и великая, утешающая тайна, о которой говорит старец Софроний (Сахаров): «Мера нашей любви к Богу есть мера нашего страдания за весь мир». Тот, кто по-настоящему встретился с протянутой Рукой Христа, кто вкусил Его Тела и Крови, уже не может быть равнодушным Каином. Он начинает болеть за каждого «рвущегося к власти», за каждого усталого «щедрого», за каждого заблудшего. Мы отталкиваем Руку Бога по слабости, по слепоте, по инерции плоти. Но Господь, в Своей «неочевидной справедливости», не отнимает Своей Руки. Он держит ее протянутой до тех пор, пока бьется наше сердце, и Он будет ждать, когда мы, утомленные своей собственной ложью и адом собственной самости, наконец поднимем глаза и прошепчем, вслед за Окуджавой: «…и не забудь про меня». И Он не забудет. Ибо Он — Пастырь, оставляющий девяносто девять овец ради одной заблудшей, которая в этот самый момент читает эти строки и ищет Его.
