Почему ад всегда связывается с жаром, с огнем? И после Страшного Суда Бог говорит об огненном озере, то есть, для дьявола и нераскаянных грешников уготовано от сложения мира именно огненное, жаркое место, то же самое видим и в притче о богатом и Лазаре. Почему все же огонь? Если ад вечен, то огонь не очищает от греха, а является наказанием, почему? Священное Писание прямо говорит: «Бог наш есть огонь поядающий» (Евр. 12:29). После Страшного Суда, когда мир обновится Бог станет «всё во всём». Святые отцы (например, преподобный Исаак Сирин) объясняют, что нет двух разных источников энергии — одного для Рая, другого для Ада. Энергия одна — это изливающаяся Божественная Любовь и Его Святость. Для праведников, которые стремились к Богу и очищали сердце, этот Свет и Любовь станут блаженным, согревающим, нетварным сиянием (Раем). Для дьявола, демонов и нераскаянных грешников, которые всю жизнь взращивали в себе эгоизм, ненависть и гордыню, эта же самая Любовь станет невыносимым, жгучим огнем. В Апокалипсисе озеро огненное называется «второй смертью». Это абсолютный тупик бытия. Адский огонь — это не наказание, назначенное Богом, а онтологическое следствие выбора самого человека. Это нестерпимый жар Божественной святости, проходящий сквозь душу, которая абсолютно чужда и враждебна этой святости.
Почему любовь Божия обжигает грешника, но наслаждает праведника? Если Бог есть Любовь, почему Её действие так по-разному переживается? Дело не в том, что Бог по-разному любит праведников и грешников. Он любит всех одинаково — но человек сам определяет, как эту любовь воспринять. Об этом очень точно писал преподобный Исаак Сирин: «Любовь своею силою действует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой». Когда человек живёт во грехе, его душа, совесть, воля как бы «настроены» на другое: на страсти, эгоизм, сопротивление добру. В таком состоянии само присутствие чистоты, святости, самой сути Божественной Любви становится для него дискомфортным, даже мучительным. Грешник может остро осознавать свою непричастность, свою удалённость от Того, Кто есть сама Любовь, и это порождает глубокую печаль, внутреннее напряжение, чувство вины. Исаак Сирин: «Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви. И как горько и жестоко это мучение любви!». То есть мучает не сама Любовь как таковая, а конфликт между тем, что есть в человеке (грех, ожесточение), и тем, что предлагает Бог. Бог не «делает» так, чтобы одним было хорошо, а другим плохо из-за Любви. Источник мучения для грешника — в нём самом, в его выборе, в том, как он прожил жизнь. Бог любит и стремится к спасению каждого, но если человек упорно противится, отвергает, искажает в себе образ Божий — тогда действие Любви переживается как мучение.
Ад — это величайший и самый страшный памятник свободе воли, которую Бог уважает настолько, что не нарушает её даже ради спасения. Адский огонь — это не месть Творца, а трагедия твари, которая заперлась изнутри. Это вечный, незатухающий пожар существа, вынужденного бесконечно находиться в лучах Любви, которую оно органически не способно вынести.
Итак, вечная Божественная любовь ко всем людям ставит одних на высоту не просто учеников, но друзей Сына Божия, даже его детей, во всем послушных воле Отца и именно эти дети после Страшного Суда и сожжения прежней Земли и Неба наполнят новую Землю и новое Небо, то есть, Земля фактически станет местом вечного пребывания святых, ибо те, кого Бог провел через сито Страшного Суда и призвал «войти в радость Господина своего» преобразились в сиянии святости подобно Самому Иисусу Христу на горе Фавор. Почему сгорит Земля и все дела на ней — понятно, ведь именно люди осквернили своими делами Землю, но почему сгорит Небо, вернее, преобразуется? Надо полагать, что Небо было осквернено делами трети ангелов, отпавших от Бога вместе с дьяволом. Итак, свободная воля даже ангелов привела к тому, что «силы небесные поколеблются и Луна не даст свет свой». Новой Земле нужно новое Небо и эти два новых символа Божественного Промысла будут существовать вечно, ведь время только для материального тела имеет значение, но не для духовного.
Вообще само понятие вечного относится к тому моменту, когда время, как единица измерения останется в прошлом, на сгоревшей Земле. В прошлом останется и два измерения пространства, ибо в жизни будущего века будет всего два места: одно рядом с Богом, а другое рядом с дьяволом, причем эти два места, скорее, имеют значение не для тех, кто облечется в новое духовное, не материальное тело, а для Бога, содержащего в Своей любви всех, независимо от совершенных прежде дел. Для людей, получивших в воскресении новое тело — светоносное и подобное Богу будет иметь значение только постоянное Богообщение, а не лицезрение огненного озера. Кстати, если сегодня ад располагается в центре Земли, то в новой Земле его там не будет, следовательно, сама Земля после обновления изменит саму природу свою, как вся Вселенная (Небо), ибо «звезды спадут с неба», то есть, как и прежняя Земля, Вселенная полностью изменится.
Прямая цитата из Откровения: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали» (Откр. 21:1). И из Петра: «Небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят» (2 Пет. 3:10). Все это произойдет после Страшного Суда. Что же произойдет дальше? Преображение. Павел прямо пишет: «Тело сеется в уничижении, восстает в славе» (1 Кор. 15:43), и к Филиппийцам: «Уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его» (Фил. 3:21). Григорий Палама именно на Фаворском свете строил своё богословие нетварных энергий: святые в будущем веке будут сиять тем же светом, который апостолы видели на Фаворе. Пётр говорит, что части сущего «разгоревшись, разрушатся», и наступит «день Господень». Откровение закрывает книгу судеб — «жатва земли» совершена (Откр. 14:15). После этого линейное время, в котором «было — есть — будет», теряет смысл. Остаются два состояния бытия — с Богом и без Бога — но не как координаты в пространстве, а как образы существования. Это созвучно тому, что говорит Максим Исповедник о том, что движение (а значит, и время) свойственно только тварному миру, причастному тлению.
То, что Бог дал человеку — Землю, Небо, само тело его не упраздняется, а меняется, преображается, ибо тленное становится нетленным, временное становится вечным. Страшный, раскаленный ад создает сам человек, но он же создает и Новый Иерусалим (в доме Отца Моего обителей много), ибо для кого же создается новая Земля и новое Небо, как не для людей, ради которых Сын Божий пошел на Смерть и Смерть Крестную. Те, кто выбрали путь Вараввы и призывающих к Варавве вместо Христа, пойдут вслед на мятежником, революционером и преступником — ведь им Варавва милее, чем Солнце Правды, Источник всякой истины, как и Воды Живой, текущей в вечность. Именно поэтому жар огненного озера, как и нынешний жар ада, возникающий не как трепет души от соприкосновения с огромной, всепоглощающей любовью, отвечая взаимностью, а как состояние ненависти к Творцу оттого, что душа уже была поглощена ненавистью к людям при своей земной жизни только потому, что не исполнила заповедь любви: «возлюби ближнего своего, как самого себя». Апостол Павел учит нас, что преступивший одну заповедь, преступает весь Закон Божий.
Исаак Сирин, Григорий Нисский, Максим Исповедник — все они настаивают: Бог не отменяет Своего творения, ибо тогда Крест оказался бы бессмыслен. Если плоть не спасается, то и Воплощение было напрасно. Новая Земля и новое Небо из Откр. 21 — это не замена, а обновление того же самого, подобно тому как воскресшее тело Христово было тем же телом, но уже в ином качестве. Исаак Сирин в «Словах подвижнических» говорит прямо: ад есть не что иное, как любовь Божия, воспринимаемая тем, кто сам себя от неё отвратил, как мучение. Огонь тот же самый, что для одних — свет Фаворский, для других — пламя нестерпимое. Не потому, что Бог карает, а потому, что душа, при жизни выбравшая ненависть, подозрительность, гордыню, уже не способна воспринять любовь иначе как насилие. Заповедь «возлюби ближнего» — не произвольное требование; она описывает онтологическую структуру бытия, созданного по образу Троицы. Преступивший её, как замечает Иаков (Иак. 2:10), разрушает не внешнее правило, а собственную способность быть в общении.
Варавва — буквально «сын отца» (бар-абба), имя почти насмешливо-евангельское. Толпа кричит: «Не Сего, но Варавву!» — и тем самым выбирает своего отца, свой порядок, свою революцию, свою правду без Истины. И в этом смысле каждый, кто предпочитает насилие милосердию, власть — служению, идеологию — живому Лицу, повторяет этот крик. Огненное озеро, о котором говорит Откровение, — не тюрьма, устроенная мстительным Судией, а логическое завершение пути того, кто сам себя исключил из общности любви. Как писал митрополит Антоний Сурожский: «Бог не посылает в ад — Он уважает свободу человека настолько, что не насилует даже того, кто сказал Ему окончательное «нет». Новая Земля заселяется не ангелами и не какими-то иными существами, а именно людьми — теми, кто прошёл через огонь и не сгорел, потому что в них было то, что огонь не пожирает: вера, надежда, любовь. В православной традиции есть и ещё один акцент, который не отменяет сказанного, но углубляет его: молитва Церкви за всех, даже за умерших, даже за тех, кто кажется безнадёжным. Григорий Нисский допускал, что конечное восстановление (в осторожном, не оригеновском смысле) не исключено, а молитва не знает границ. Это не либерализм и не отмена свободы; это признание того, что любовь Божия больше нашего представления о справедливости. Мы не знаем, где последняя черта, и потому Церковь молится — не вместо человека, но о человеке, оставляя последнее слово ему и Богу. Это размышление очень близко к тому, что можно назвать «эсхатологией любви» у отцов — от Исаака Сирина до Силуана Афонского: ад не опровергает любовь Божию, а подтверждает, что любовь не насилует. И именно поэтому Рай — не награда за послушание, а взаимность: трепет души, отвечающей на огромную, всепоглощающую любовь Бога к человеку.
И последнее: обители Рая. Обители эти не строятся вместо человека и не для абстрактного замысла. А для чего и почему? Иоанн Златоуст замечает, что Христос говорит о многих обителях, чтобы ученики не подумали, будто обетование дано одному Петру, и прибавляет: «там весьма много обителей и нельзя сказать, чтобы нужно было приготовлять их» — они уготованы издавна. Центр тяжести не в стенах, а в конечных словах: «да идеже есмь Аз, и вы будете». Обитель — это бытие со Христом, а не координата. Исаак Сирин (Слово 58) отвечает решительно: Спаситель называет обители многими «не по разности мест, но по степени дарований». Никто в Раю не видит меры другого, чтобы не было ни скорби, ни зависти, — «каждый, по данной ему благодати, веселится внутренно в своей мере». То же у Августина: все получают один динарий, ибо вечная жизнь одна и «в вечности жизнь не имеет различия в мере»; но обители многи, ибо «звезда от звезды разнится в славе». Максим Исповедник — каждый причастится благости Божией «по своим делам», по той мере, коей сам стал вместим. Иоанн Златоуст: Бог обитает «не просто, но в сердцах верующих», утверждённых в любви. И обратное движение того же слова: ныне, ещё на земле, человек принимает к себе в обитель Бога — после Бог возьмёт человека к Себе. Потому у Тертуллиана дерзость: обитель обещана самой плоти, претерпевшей растворение. Телу даётся «лучший дом» в воскресении. Тело не упраздняется — оно становится обителью.
Обители существуют от века — в обетовании, в готовности Бога принять всех; но собственными они делаются лишь поскольку сам человек делается обителью. Бог не строит их вместо человека, потому что они и не стены: они — мера общения, то, сколько света душа может принять, не разрушившись, сколько любви собрала она в себя за земную жизнь. И потому Новый Иерусалим — не город, построенный вместо нас, а город, собранный из нас, из душ, ставших домом Богу; и разнообразие его обителей не ранит, ибо над ним, по слову Августина, «царствует единство любви».
