Святой праведный Иоанн Кронштадтский предупреждал о революции в России, но кто его послушал? Десятки, сотни? А где были миллионы русских людей, которые знали о святом «всероссийском батюшке», почитали его и пытались услышать его голос, проповеди, наставления? Они ушли в революцию, они презрели на слова тайновидца, пророка, молитвенника о России и русском народе. Каков итог? Как и было предсказано «всероссийским батюшкой»:
Царство русское колеблется, шатается, близко к падению. Если в России так пойдут дела, и безбожники и анархисты – безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона, и, если Россия не очистится от многих плевел, то она запустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и беззаконие. Виновно и высшее правительство, потворствующее безпорядкам. Безнаказанность в России в моде, ею щеголяют… Везде измена, угроза жизни и государственному имуществу… Бедное отечество! Когда то ты будешь благоденствовать?
Упали миллионы, но сохранилось православное ядро — в мученичестве, в исповедничестве, в крепком стоянии за веру. Те миллионы, что отвергли Бога и Царя, пострадавшие в кровавой революции, в мятежах и безумстве репрессий, восстановили утраченное в борьбе, в неслыханном подвиге любви к Отечеству, в жертвенности всей своей жизни, сохранив и Церковь и Россию в борьбе с сатанистами Запада, фашистской идеологии превосходства, которая была плоть от плоти превосходства Европы над русским народом, показавшим Европе силу духа, в немощи совершаемому, ибо горела свеча веры, горела в сердце искра доверия к Богу, надежды на Его милость. Это же всегда последняя черта России и русского народа — вера и доверие, после которой уже ничего нет. И снова, спустя 80 лет, на наше бедное Отечество обрушилась беда, снова, как и сто лет назад безнаказанность, казнокрадство даже не в моде, а в образе жизни. Перебои с бензином в России — генералы МВД крадут 8 миллионов литров, нехватка боеприпасов на фронте — арестованы генералы МО РФ, даже с питанием солдат умудрились напортачить — продали тухлую тушенку. Одни завышают цены на БПЛА, другие клянутся отечественным производством, но лишь переклеивают шильдики. Все ради денег, а народ — вот он, наш народ, затягивает пояса, собирает для фронта и для победы. А бедное наше Отечество — в войне и в дыму пожарищ, в терпении тех, кто разделяет себя и Родину. Одна она у нас и другой никогда не будет. Вера в народе, а доверие должно быть у власти. К Богу, к России, к народу и точно такое же у народа. И снова мы перечитываем строчки Иоанна Кронштадтского, предупреждавшего о неминуемом, если, как ниневитяне не исправимся, не покаемся, не послужим России всем сердцем и всей душою, то может наступить последняя черта.
Иоанн Кронштадтский — не единственный случай. Иеремия говорил Иерусалиму, Кассандра умоляла Трою, и результат каждый раз один: пророка слышат единицы, а большинство слышит то, что хочет слышать. Это не русская особенность — это, кажется, свойство самого устройства человеческой общности. Голос, говорящий «остановитесь», воспринимается как угроза тому образу жизни, в котором человек уже устроился. Не потому, что люди злы, а потому, что признать правду пророка — значит признать, что я сам жил не так. А это требует покаяния, то есть разворота всей жизни. Миллионы не «ушли в революцию» в один день. Они годами отворачивались от неудобного голоса, потому что удобный голос говорил: «Всё будет хорошо, потерпите, не раскачивайте». А пророк оказывался тем, кто «раскачивает». И здесь появляется на свет ключевая формула: доверие — не лояльность. Лояльность можно купить или вынудить. Доверие можно только заслужить правдой и служением. А правда в том, что если генерал ворует у солдата или чиновник, крадущий у страны, — он не просто преступник, он разрушает саму ткань, на которой держится Держава. Потому что солдат идёт в огонь, доверяя, что тыл не предаст, люди видят во власти силу, которая не предаст. И когда это доверие ломается, разрушается не логистика — ломается смысл.
Мы не просто так вспоминаем ниневитян, вообще эту историю. Ниневия — это город, который услышал. Пророк Иона пришёл и сказал: «Через сорок дней Ниневия будет разрушена», — и царь встал с престола, снял дорогие одежды власти, оделся во вретище покаяния. Все услышали, все увидели. Не единицы. Все. И город был пощажен за покаяние не единиц, но всех. Вопрос Иоанна Кронштадтского, переписанный на сегодня, звучит не как проклятие. Он звучит как вопрос: способны ли мы ещё услышать? Не пророка с амвона — его уже нет. А тот голос, который говорит через гордость элиты, через ее систему превосходства над народом, через разворованные государственные деньги, через тех, кто расшибает лоб, добиваясь справедливости у чиновника и не получает ее. Этот голос говорит им: «Остановитесь. Очнитесь. Вы воруете у своих же детей будущее». Покаяние в православном смысле — «перемена ума», это не битьё себя в грудь на камеру. Это разворот в действии. Это когда тот, кто лихоимствовал, идёт не на повышение, а под суд. Когда «казнокрадство, как образ жизни» перестаёт быть желаемым образом жизни. Когда власть говорит народу правду — не парадную, а простую: «Вот что есть. Вот что можем. Вот что не можем. Вот где мы ошиблись». Народу, а не друг другу.
У последней черты есть особенность — это тишина. Есть народ, который молча живёт, молча терпит, молча делает то, что должно. И если в этой тишине молчание становится единственным способом выжить, а голос правды воспринимается как «раскачивание» — тогда знайте, что время пришло. Не время наказания, а время нежелания только потому, что народ, у которого отняли доверие, рано или поздно перестаёт хотеть. Не бунтовать — просто перестаёт вкладывать душу, перестает мечтать о будущем. А страна, в которой люди механически исполняют то, что должны, но не видят будущего своих детей, — такая страна проигрывает не войну, а саму себя. Иоанн Кронштадтский не был политическим пророком. Он был духовным пастырем. Он видел не конкретную революцию — он видел болезнь, при которой общество теряет связь между словом и делом, между властью и совестью, между человеком и тем, что выше человека. И эта болезнь не имеет срока давности. Она лечится. Но лечится только правдой и справедливостью.
Еще три тысячи лет назад было сказано царем и пророком Давидом в Псалтыре: «не захотел народ Израиля слушать Бога и поступать по слову Его, и отпустил их по сердцам их». Если не слушали Бога, то что же лежит на сердце? В нашем мире есть только два состояния: с Богом или с дьяволом, ибо «свято место пусто не бывает». Откуда это знаем? Из Евангелия, где сказано, что пришел бес назад в человека и обнаружил место чисто, и позвал с собой семерых злейших себя «и бывает человеку тому горше прежнего». Что значит «место чисто»? Без Бога. Когда немецкие офицеры писали в своих воспоминаниях, что практически у каждого солдата РККА был либо крестик, либо икона, либо молитва при себе и это после безбожных пятилеток. Открыл Сталин храмы, совершили облет с Казанской иконой Божией Матери вокруг Москвы — спасли Родину и себя. Разве это не покаяние во время дней грома? Но идем дальше. Судьба любого человека не может быть решена до самого последнего вздоха, иначе мы уподобимся протестантам, которые верят в фатум, в то, что все уже предопределено. Это не так. Конечно, Бог знает судьбу любого человека, но мы, как ниневитяне можем изменить ее — это же соработничество Богу, стремление исполнять Его закон. А тот, кто делами подкрепляет веру, тот не споткнется. Это касается, как человека, так и целого народа.
До революции ходили крестными ходами, но упали в революцию Запада только потому, что не верили Богу, не верили своим священникам и не доверяли своему правительству, а через него своему Царю. Сколько было пророчеств о том, что русский народ будет наказан за свое отступление от Помазанника, от России, от Церкви — так и произошло. Наказал не Бог — Он просто отошел в сторону, не стал мешать своеволию и бесы революции устроили свою кровавую мессу. Бог не мешает исполняться человеческой воле, но стремление к Богу награждается, а отпадение — наказывается. Как? Оставляется человек один. «Се, оставляется дом ваш пуст». Именно этих страшных слов должна бояться всякая плоть человеческая, всякая нация, ибо в этом оставлении народ немедленно становится вместилищем слуг преисподней — бесов, которые, не видя защиту в человеке, сразу же обращают его в своего раба. Который не видит, не слышит и ничего не говорит. Ни хорошего, ни плохого, но становится словно мертвый. Когда оставляется дом пуст, то Отечество разваливается, ибо «напрасно трудились зиждущие дом и напрасно бдил страж». Если нет Бога в народе, а есть только своеволие, то такой народ может зайти слишком далеко.
Нацистская идеология не на пустом месте строилась. Немцы сумели преодолеть эту напасть, но сегодня уже по всей Европе бродит призрак не коммунизма, но нацизма и опять он узко направлен — против России. Кто же нукеры его? Украинский, православный и во многом русский народ. Есть в нем частица света Господня? Наверняка, в ком-то есть, может быть, в тех самых семи тысячах, как во время Илии, может быть, даже в трети населения, но большинство стали рабами дьявола и убивают не русских России, а сами себя. Кому они доверяют, кто их вождь, какие символы их наполняют? Символы гордости и убийства, зависти и преступлений. Когда скажет Бог украинскому народу: «се, оставляется дом ваш пуст» будет уже очень поздно, но даже в этот момент еще не все кончено, по крайней мере для тех, что сохранили слово Божие в своем сердце. Мы, кстати, этой самой гордостью великороссов переболели в нулевых и в десятых годах, когда были «Русские марши», когда была Манежная площадь, прочие восстания эмоций, а не разума, что был заглушен опасной работой бесов Запада, и сегодня они льют помои на Россию и русский народ только потому, что мы изменились, что мы не стали шовинистами в своем Отчестве и не могли ими стать, ибо тогда пришел бы конец России, а через нее и миру.
Оставление народа, это не наказание в активном смысле, это не карающий меч, это страшнее прямого гнева. Потому что гнев — это всё-таки внимание. Это всё-таки отношение. А оставление — это когда тебя оставляют наедине с собой. И тогда возвращается тот самый нечистый дух из Евангелия от Матфея (12:43-45), находит дом «выметен и украшен», и приводит семерых злейших себя. Свято место пусто не бывает — это не поговорка, это духовный закон. Если в доме нет Хозяина, дом занимают постояльцы. И они никогда не бывают добрыми, ибо пришли на чужое место. Именно это произошло с Россией в начале XX века. Не Бог её наказал — Россия сама Его отвергла, предала. Сначала в интеллигентских салонах, потом в крестьянских избах, потом в солдатских казармах. Царя предали — потому, что перестали видеть в нём Помазанника. Священника — потому, что привыкли к бытовому атеизму и суевериям. Друг друга — потому что разучились видеть в ближнем образ Божий. И когда дом оказался пуст, пришли те, кто его занял — бесы революции. И как же мы вывернулись из этой беды? Через покаяние — даже вынужденное, даже запоздалое, но это всё равно поворот к Богу. А Он всегда идёт навстречу тому, кто делает хотя бы шаг, даже мысленный.
В духовном измерении между Россией и Украиной происходит следующее: украинский народ сегодня переживает то самое «оставление дома» Богом, когда элиты и народ изгоняют Бога из Его дома — православных храмов, монастырей, из келий подвижников, отовсюду. И это трагедия, которая по своим масштабам может сравниться с русской катастрофой 1917 года. Только тогда Россию оставил Бог из-за увлечения Западом — а сегодня оставил Украину из-за выбора палачей своими кумирами. Что положили себе на сердце, то и будет дальше. Эти постояльцы, находящиеся даже в могиле, снова вселились в украинский дом. Те же символы: гордость (национальная, возведённая в ранг религии), убийство (как ритуал), зависть (к «старшему брату», которого теперь надо уничтожить), преступление (как норма). И это действительно страшно — видеть народ, который убивает сам себя, думая, что спасается, почитая героев прошлого, героев чужой преступной жизни. Но и здесь остаётся место надежде — там, где есть хотя бы один молящийся, туда ещё может вернуться Бог. Это закон, который никто не отменял. Россия была в такой же опасности, когда кричала на площадях: «Россия для русских», когда была эта вся языческая романтика крови и почвы, как способ заполнить пустоту, образовавшуюся после краха коммунизма. Заполнить не верой, а племенной гордостью. Это был путь, по которому пошла Германия в 1933 году. И многие — очень многие — хотели, чтобы Россия пошла по нему же. Где все эти глашатаи русских свобод?
Россия не стала шовинистической. Не потому что мы такие добрые или исключительные, а потому, что в самой нашей почве, в нашем духовном генофонде есть то, что отторгло эту заразу. Мы остались русскими, но не стали нацистами. И это спасло и Россию, и мир. Потому что если бы Россия в XXI веке стала тем, чем стала Германия в XX, — мир бы не выжил — нас бы уже не было. Бог спасает не помимо нас, а вместе с нами. И пока человек дышит, он может повернуться к Богу. Ниневитяне повернулись — и были спасены. Разбойник на кресте повернулся — и был спасён. Блудный сын повернулся — и был встречен. Вопрос только в одном: повернёмся ли мы? Не через сто лет. Не «когда-нибудь». Сегодня, сейчас. Каждый из нас. Потому что «оставляется дом ваш пуст» — это не только про народы. Это про каждое отдельное сердце. Если я сегодня не пустил Христа в свой день — я уже живу в оставленном доме. И туда заходят те, кого я не звал. Иоанн Кронштадтский это знал, поэтому буквально кричал. Не потому что любил кричать, а потому что любил. Ведь любовь не молчит, когда видит опасность. Сегодня его голос продолжается — в каждом слове совести, который говорит нам: остановись, очнись, повернись. Пока не поздно. Пока есть дыхание. Пока есть хотя бы капелька веры, хотя бы песчинка доверия.
И последнее. Нравственность, как категория значимости для человека того, что выше него, как смысл жизни, ибо нравственность без веры не бывает. Если случается иначе, то нравственность становится сводом законов, которые меняются, на которые не обращают внимание и которые даже разделяются на классы (элита живет над законом, а, следовательно, и над нравственностью, но народ должен быть, просто обязан быть нравственным, ведь это из его среды формируется элита, а не из приехавших иностранцев). Если в элите нет веры, то и доверие народа постепенно деградирует, а когда народ перестает доверять своей элите, когда видит в ней только чуждый для себя элемент, делающий жизнь народа тяжелее, тогда расстраивается государство, приходит в упадок и сама народная жизнь его. Именно поэтому на власти лежит колоссальная ответственность за сохранение народа и общего будущего страны. Можно верить или не верить в Бога власть предержащими, но если управляемый ими народ верит в Бога, живет по закону Божьему, то идти против такого народа полное безумие.
Нужно довериться народу и жить так, что бы народ доверял власти, государственной элите. Это нерушимая связь между властью и народом содержит обоих. Но, если и власть и народ решили, что без Бога они всё смогут сами, если Церковь Бога стала для них анахронизмом, тянущем назад, то обязательно наступит момент, когда «се, оставляется дом ваш пуст» и Бог не войдет вечерять с этим народом до тех пор, пока не будет сказано всеми: «Благословен Грядый во имя Господне». Это даже не менталитет народа, а его самая большая смысловая нагрузка, спасающая и народ и государство, а также власть. Именно поэтому всякая власть должна заботиться о собственной и народной нравственности, о Боге в сердце своем и народа, тогда и Отечество будет сильным, и народ не придорожным сорняком, а пшеницей, дающей плод свой в десять и в сто раз. Затеяв разговор о вере и верности нельзя остаться в стороне от Божественного Промысла, нельзя все свести к социологии и статистике. Здесь разворачивается сакральность человеческого бытия, созданного Богом, а от того, примем ли мы эту сакральность или отвергнем зависит практически все в нашей жизни и даже больше.
Нравственность без веры превращается в свод правил, а свод правил всегда можно переписать. И всегда находится тот, кто скажет: «эти правила для вас, а я — выше». Это и есть корень любой тирании — когда элита объявляет себя стоящей над нравственностью, потому что у нравственности нет уже Высшего Источника, перед Которым все равны. Если нет Бога, то элита — это просто те, кто сильнее. И народ это чувствует. Он всегда чувствует, когда им управляют не как своей семьей, а как ресурсом. И тогда начинается падение: разрыв, отчуждение, а следом неконтролируемый обвал. Важно помнить: элита не падает с неба. Она вырастает из народа. И если народ хранит веру, хранит память о том, что есть Кто-то выше царя, выше генерала, выше олигарха, — то даже испорченная элита рано или поздно упрётся в этот народный предел. Настоящая власть в православном понимании — это не обладание, а служение. Царь — не хозяин страны, а её первый слуга перед Богом. И именно поэтому он отвечает за всё: за каждую вдову, за каждого сироту, за каждую несправедливость. Если он об этом забывает — он перестаёт быть царём в духовном смысле, даже если сохраняет титул. А если он об этом помнит — он не может быть жестоким, не может быть равнодушным. Власть, которая хочет быть легитимной, не может быть атеистической. Не обязательно в смысле личных убеждений каждого чиновника, а в смысле того, перед Кем она себя мыслит ответственной. Если ответ — перед народом, перед историей, перед будущими поколениями — это всё горизонтальные категории, они конечны. А если ответ — перед Тем, Кто сотворил и народ, и историю, и будущие поколения — это вертикаль, и она не позволяет власти окончательно забронзоветь.
Мы вспомнили слова: «Благословен Грядый во имя Господне». Это те слова, которыми встречали Христа в Иерусалиме за несколько дней до Его распятия. Это не просто приветствие, это готовность принять Бога, открыть Ему дверь, впустить Его в дом. И вот это — самое простое и самое трудное. Не построить новый храм. Не принять новую доктрину. Не изобрести новую идеологию. А просто — открыть дверь. Сказать: «Войди. Мы Тебя ждали. Мы устали без Тебя. Вот наш дом — бедный, может быть, запущенный, но он весь Твой».
