И все это может происходить одновременно, но самое удивительное в том, что даже утопия может стать государственной моделью и довольно успешной.
Мы (наш народ) больше страдаем от несправедливости, от нарушения нравственных ценностоей, созданных обществом, чем от самого нашего мироощущения, что все против нас. Вопрос в том, как понимать, как оценивать справедливость, как оценивать нравственность? С какой позиции? Если с позиции православных догматов — это одно, но здесь важнее справедливость не по отношению к себе, а по отношению к другому человеку. Если с позиции государства, то справедливость не может быть избирательной, а должна быть равной для всех. Однако слом в России всегда происходил не потому, что чего-то материального не хватало, а потому, что ломались прежние идеалы, а новых не было. Русский человек остро чувствует справедливость, судит по законам нравственности. Если внезапно власть не смогла выдавить из себя достойного продолжателя из рода Рюриковичей, то произошла Смута, если власть оболгала сама себя, свергла внутри себя удерживающего (Катехона — Николая II) и присягнула Временному правительству, даже церковные иерархи, то народ в томлении духа бросился к большевикам, которые обещали: «землю крестьянам, фабрики рабочим, мир народам». Как было не поверить, если иные врали и ломали, как будто это не их дом, не общая судьба и будущее?
Для русского человека справедливость — это не математическое равенство («всем по пайку»), а онтологическая истина («каждому по его вере и деяниям»). Западный либерал спросит: «А как это измерить?». Русский ответит: «А сердцем чую». Ломается Россия не от голода, а от крушения нарратива. В 1917 году хлеб в городах был (вспомните продразвёрстку, которую ввели позже), но народ пошёл к большевикам не потому, что нечего было есть, а потому, что Временное правительство оказалось пустым звуком. Оно не дало новой метафизики, оно дало «продолжайте воевать и ждите Учредительного собрания». А большевики дали Литургию наоборот: не «спаси свою душу», а «спаси своё классовое тело здесь и сейчас». В православии «общее дело» (литургия) — это когда ты не просто молишься, а когда жизнь каждого становится жертвой за других. Большевики эту матрицу не сломали, они её переформатировали: «общее дело» стало борьбой за индустриализацию, а «нехороший человек» — это «кулак» или «вредитель». Народ это узнал, потому что это был родной язык, только с новой азбукой.
В большинстве своем наш народ очень точно понимает те нарративы, что окружают СВО — Отечественную войну 2022 года. От кого эта война, от людей или от Бога? И мы можем очень точно сказать — от Бога, ибо война всегда обнажает то, что плохо было устроено у нашем Отечестве. Нас ментально ломали очень долго — с середины 80-х, когда Коротич в «Огоньке» вылил столько пафосных «откровений» на русскую историю, что все мы смутились духом. А дальше были 90-е, когда одни воровали, иные мародерствовали, а остальной народ просто выживал. И вся эта перестройка, рынок, затем огромный рост, когда многое стало доступно, а после начала вырисовываться «эпоха застоя», когда либерал занял все места в СМИ, на ТВ, повсюду. Мнение каких-то болтунов на «Эхо Москвы» стало чуть ли не определяющим для всего народа. Невесть откуда взявшиеся «властители душ» корежили и ломали эти души, как могли. Отсюда произошло то разделение, которое мы сегодня видим в народе, во власти, повсюду. Либерализм и какое-то остервенелое отрицание России, как русской и православной Державы сделало свое дело — родилась универсальная формула «многонациональной и многоконфессиональной» России. Но мы же не статистический ежегодник, а наследники Херсонеса Таврического, равноапостольного князя Владимира, святого царя Николая II, чья жертва оставила в сохранности само ядро русского мира. Заметим, этот, теперь уже пещерный либерализм живет сегодня в высшем образовании — надежде России, в ее будущем. Это настолько страшно, что война даже отходит на второй план, ибо кто же будут те, кто завтра встанет у руля такой огромной Державы, где всякое дело обретает уровень гротеска, невозможности, но вполне преодолимой и даже созидательной невозможности?
В РИ Русская Церковь была главенствующей, но это положение ни у кого не вызывало отторжения. Более того, Дикая дивизия, состоящая из чеченцев охраняла Царя. Либерализм в высшей школе опасен тем, что ставит Запад в особое положение для учащихся, идеологию, культуру Запада предлагают не в качестве альтернативы, а единственно верной и чуть ли не истиной в последней инстанции. Все, что не происходило в России — это мрак, мрак, а все, что происходило на Западе — это прекрасно. В таком дуализме Россия и наш народ жить не могут. Идем дальше. Война от Бога. Читаем Ветхий Завет и удивляемся войне от Бога, а ведь Ветхий Завет — это подготовка к приходу Спасителя. Есть такие слова Иисуса Христа: надлежит прийти соблазнам в мир, но горе тому человеку, через кого эти соблазны приходят. Это ответ о войне. Почему должны прийти соблазны в мир? Как же отделить добро от зла, как научиться добродетели, как не через борьбу со своими помыслами, тянущими ко греху? Разве Господь обещает всем прощение? Нет, но Суд. Война — это всегда суд. Что же касается перестройки, рыночного либерализма и насыщения всей этой литературой низкого пошиба. Да, мы сами хотели вздохнуть свежего воздуха, очищенного от партийных догм, всем хотелось работать и зарабатывать так, как можешь, как умеешь. Но теперь-то мы увидели, что рынок принес с собой нищету, что западный демократизм принес с собой самую настоящую идеологию нигилизма, отрицания государства, общества, всего, что дорого. Еще мы вместе с потоком денег вкусили от зависти к богатым, от ненависти к врунам и подлецам, которые обманули наш народ не единожды. Кстати, возникает вопрос: как так получилось, что очень многие в нашем народе с началом войны сумели отказаться от того прошлого, что и вспоминать-то не хочется, но есть те, кто до сих пор молится на благословенные 90-е и 2000-е даже не потому, что эти люди тогда заработали очень много денег, а потому, что они внушили себе мысль, повторенную многократно в антироссийских пабликах, что в России все плохо и беспросветно, а на Западе все шикарно. Правда, действительность оказалась иной.
Что же делать, что бы не упасть в новую утопию, что бы не ломать нынешнюю государственность воюющей страны в угоду тем, кто желает ударить по Украине ядерным оружием и нанести непоправимый ущерб ЕС? Нужно перестать жить на эмоциях самим и запретить это делать другим. Снова запреты? Снова, ибо государственная система управления всегда строится через рамки запретов и разрешений, иначе для чего нужна законодательная и судебная власть? Разрешения — это всегда исполнительная власть, а все остальные — это запретительная власть, даже когда она соприкасается со справедливостью. Впрочем, должна соприкасаться всегда. И образование нашей молодежи не должно быть в руках либералов 90-х, просто не должно быть и все. Они уже успели многое разрушить, но до ядра нации все еще не добрались, а теперь, верим, уже и не доберутся.
Сегодня в России многое делается для привлечения молодых кадров, а те, кто уезжают за миражом Запада — скатертью дорожка, пусть едут в чужую среду, становятся перекати-поле, о чем мечтал еще Жак Аттали, желавший весь мир превратить в перекати-поле. Никого насильно держать не нужно, если в молодом выпускнике ВУЗа все еще играет детство или его личные нравственные качества находятся на низком уровне то ли в проблемах воспитания, то ли в проблемах восприятия страны и действительности, то ему самое место на Западе. Мы не обеднеем, вся история России показывает, что из любой передряги, из любой неопределенности мы выходим не постаревшими от бед, а помолодевшими от их преодоления. И вечный бой, покой нам только снится.
Не все цели государства сходятся на индивидуалистическом подходе, но все цели сходятся на нашем коллективизме, который никуда не делся, никуда не исчез. Тем и будем жить дальше. Технологическое отставание? Преодолеваемо, но западному мышлению это не понять, более того, наше отставание может быть важным в том виде, что предел прогресса Запад достигнет очень скоро, а нам еще развиваться и развиваться. Где предел России и русского народа? Нет его, этого предела. Это фатализм? Нет, это сакральность мысли.
Как мы, живущие в постоянном «бою», поймём, что в данный момент мы сражаемся за правду, а не подменяем правду своей волей, выдавая её за сакральность? Потому что если мы ошибёмся в этом различении — мы не победим Запад, мы просто станем Западом наоборот: такими же слепыми в своей вере в свою исключительность. А тогда всё превратится в ритуал, за которым пустота.
Еще Игнатий Брянчанинов предупреждал о том, что русский народ может стать слугой, причем преданным, антихриста, если будет заботиться только о государственности, а не о личном спасении, так как общение человека с Богом всегда происходит на личном уровне. Если русский народ так увлечется строительством сильного и весьма успешного государства, что сделает Россию своей религией, то тогда в этом угаре мы не заметим главного — как стали силой антихриста, противника Бога. Сочетание личного спасения и спасения нашей государственности, это самый трудный путь, какой только может быть. Соединение коллективного и личного, но в той мере, когда одно дополняет другое, а не подавляет его — его высшее понимание любви, как к ближнему своему, так и к Богу. Это же симфония, о которой мечтали практически все наши православные цари и мыслители. А получилось то, что получилось. Цели слишком высокие, ведь еще Достоевский говорил о всечеловечности русского, который мечтает вобрать в себя весь мир, но на деле теряет даже то, что имеет. Причем, теряет как-то просто, без особой скорби. Почему? Потому, что приобретает затем даже больше, чем было до потери. А это уже Промысел Божий.
Мы — русские — живём в трагическом и великом зазоре между «государством-ковчегом» и «личным спасением». Если мы выберем только первое — мы станем той самой силой антихриста, о которой писал святитель Игнатий Брянчанинов. Если только второе — мы растворимся в мире и перестанем быть народом. Единственный способ — это вернуть молитву в центр общей жизни, но не как ритуал, а как умное делание. Чтобы каждый чиновник перед подписью документа осознавал, что он отвечает не перед президентом, а перед Тем, Кто видит его сердце. Чтобы каждый учитель учил не «патриотизму», а любви к ближнему, через которую ученик сам полюбит свою страну. Но это требует того, чего нет в программах и законах: личного подвига каждого из нас. Вы не сможете заставить чиновника молиться, а профессора — быть смиренным. Это их личный выбор. И вот здесь мы упираемся в сакральную формулу борьбы с самим собой.
Как там у Юрия Левитанского: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу.» Выбор всего общества — это выбор элиты, власти, тех, кто подметает нашу дорогу. Народ можно обмануть, увести в сторону, но его ядро, то самое, молитвенное, тянущее руки к Богу, обмануть и запутать невозможно, ибо это ядро уже вне времени. Это не православная гордость нашего народа, а его покаянное чувство, что важнее любого другого чувства, кроме любви, но любви деятельной и не имеющей никаких преград, в особенности же мыслительных, ибо мысль может витать в облаках, ползать по земле, но мысль не делает человека человеком, а только поступки любви и добросердечия. Когда мы говорим о патриотизме, то снова говорим о любви, когда говорим о наших святых воинах, то снова говорим о любви. Любовь не ищет своего (у апостола Павла), но предлагает всего себя. У нас уже был период, когда идолом было государство, а коммунисты жрецами этой веры. Ничего, переболели. Православный ренессанс уже был тогда, когда о государственности в 90-е просто забыли — нет ее и не нужно. Видите, как происходит в наших пределах: вспомнили о Церкви в тот момент, когда государственность почти пала. Так происходит всякий раз, когда маятник качается в иную сторону. Понимаем, что и дальше будет происходить все то же самое — мы такие и нас уже не переделать, поздно, мир идет к своему завершению, апокалипсические времена уже ждут за поворотом, но говорить, предупреждать и создавать смыслы, символы будущего нужно еще настойчивее, чем раньше. Ибо «смотрите, как опасно ходите».
Мы меняемся. Мы менялись в 988-м, в 1380-м, в 1612-м, в 1917-м и в 1991-м. Мы — народ, который не умеет быть постоянным, потому что наша постоянность — в способности меняться ради сохранения главного. Главное — это не форма государства, не размер территории, не экономический рост. Главное — это то, о чём мы сказали в самом начале: любовь, которая не ищет своего. Если мы сохраним это в своём ядре, то даже если мир рухнет, мы останемся теми, кого Господь вспомнит, когда будет судить мир.
