Междуцарствие

Кэтрин Остин Фиттс в интервью Такеру Карлсону сказала о том, что Банк международных расчетов в Швейцарии совершает тайные операции, является Центробанком центробанков и может оказывать влияние на принимаемые решения во многих странах в части финансовой политики. Здесь есть конспирология, но есть и здравое зерно рассуждений: то, что все центральные банки являются акционером БМР — это система глобализации трансграничных платежей. То, что главным акционером БМР является ФРС — частная лавочка ведущих финансовых семей Америки, то же понятно. Мир после Второй мировой войны был создан по лекалам США в части торгово-финансовых институтов и даже ООН (в самом деле, не на острове же располагать штаб-квартиру ООН) и эта глобализация позволяет существовать очень многим странам в системе разделения труда, трансграничных движений капиталов и мировой торговли. Но без гегемона США не обошлось: швейцарские ученые вывели формулу 147 базовых ТНК, которые управляют мировой торговлей и производством, а все остальные лишь производная форма от этого мирового ядра. То же самое касается цифровизации, нынче уже не просто модной, а инструментальной поддержкой многих отраслей. Вопрос заключается вот в чем: насколько американские финансовые и промышленные, технологические и социальные институты оказывают влияние по всему миру, ведь глобализация торгово-финансовых отношений не может опираться только на деньги, должна быть явная или скрытая культура этих отношений, выражающаяся в виде правил, наднационального консенсуса элит и прочих отношений, не измеряемых деньгами?

Это одна из самых глубоких тем в политической экономии — природа американской гегемонии и то, почему глобальный порядок оказался таким устойчивым, даже в эпоху относительного упадка США. В интервью Кэтрин Остин Фиттс базовый каркас БМР вполне корректен:

1. БМР (Bank for International Settlements), основанный в 1930 году в Базеле, действительно является старейшей международной финансовой организацией и «банком для центральных банков» — его акционерами выступают 63 центробанка стран мира.
2. БМР выполняет функцию нормотворчества: именно на его площадке работает Базельский комитет по банковскому надзору, устанавливающий требования к достаточности капитала банков (Базель I, II, III, IV). Это и есть тот самый «наднациональный консенсус элит» в чистом виде.
3. ФРС сама по себе имеет гибридную структуру (государственно-частную), и её «акционерами» являются банки-члены. Тем не менее, концентрация финансового влияния на Уолл-стрит — объективный факт.
4. Широко цитируемая работа швейцарских учёных из ETH Zurich (Стефания Витали, Джеймс Глаттфельдер и Стефано Баттистон, 2011 год) заключается в анализе сети из 43 060 транснациональных корпораций.
5. Ядро из 147 компаний (около 0,6% от всех ТНК) контролирует около 40% общей стоимости корпоративной сети через перекрёстное владение акциями. Более того, расширенное ядро из 737 компаний концентрирует 80% контроля. В это ядро входят не столько промышленные гиганты, сколько финансовые посредники: BlackRock, Vanguard, State Street, JPMorgan, Goldman Sachs, Barclays, Deutsche Bank, AXA.

Это и есть структурная основа экономической глобализации: не «рыночная стихия», а концентрированная сеть владения. Американская гегемония после 1945 года — это не только доллар, а многослойная система, в которой деньги — лишь один из пластов:

1. МВФ, Всемирный банк, ВТО, ООН — созданы при решающем влиянии США, правило вето США в МВФ (единственная страна с фактическим вето), штаб-квартира ООН в Нью-Йорке, даже географическое размещение институтов — это часть архитектуры власти. Мировой власти денег.
2. Англосаксонское право стало стандартом для международных контрактов, рейтинговые агентства (S&P, Moody’s, Fitch) — американские, но задают стандарты для всего мира, арбитраж — Лондон, Нью-Йорк, Париж (ICC), но доминируют англо-американские юридические фирмы, бухгалтерские стандарты — US GAAP, санкции и комплаенс — SWIFT, хоть и базируется в Бельгии, де-факто подчинён американскому регулированию (OFAT, Patriot Act).
3. Протоколы интернета (TCP/IP, DNS) — американского происхождения, Big Tech: Google, Meta, Apple, Microsoft, Amazon — глобальные инфраструктурные платформы, облачные сервисы (AWS, Azure, Google Cloud) — 90% мировых данных хранится на американских платформах, платежные системы (Visa, Mastercard, SWIFT) — критическая инфраструктура, которую нельзя обойти без больших издержек, ИИ и полупроводники: несмотря на конкуренцию с Китаем, ключевые технологии (EDA, литография) контролируются альянсом США-Нидерланды-Япония.
4. То, что не измеряется деньгами, но формирует «правила игры»: Совет по международным отношениям (CFR), Трёхсторонняя комиссия, Бильдербергский клуб, Всемирный экономический форум в Давосе, Гарвард, Йель, Принстон, Стэнфорд — кузница мировой элиты. Выпускники этих вузов занимают ключевые посты в правительствах, корпорациях и международных организациях по всему миру, английский язык как lingua franca бизнеса, науки и дипломатии.
5. Культурно-идеологический слой («мягкая сила» по Джозефу Наю):Голливуд, Netflix, музыкальная индустрия формируют культурный код, либерально-демократическая модель как «эталон» политического устройства, концепция прав человека, открытого общества, свободного рынка — американские нарративы, ставшие универсальными для всех.
6. Главное, что нужно понять: американская гегемония — это экосистема, в которой каждый слой усиливает другие: доллар → SWIFT → санкции → рейтинги → арбитраж → корпоративное право → Big Tech → образование → язык → культура.
7. Разорвать эту цепочку в одном месте почти невозможно. Именно поэтому попытки дедолларизации (Китай, Россия, BRICS) пока имеют ограниченный успех: даже когда страна переходит на расчёты в юанях, она всё равно зависит от американских технологий, платежных систем, юридических стандартов и образовательных институтов.
8. Однако Китай строит альтернативные институты (AIIB, Belt and Road, CIPS), BRICS+ расширяется и создаёт параллельные финансовые механизмы, Европа в лице ЕС пытается сохранить автономию (Gaia-X, GDPR), цифровые валюты (включая CBDC) могут подорвать долларовую монополию, мультилатерализм становится реальностью: мир движется от однополярной гегемонии к «узловой» системе, где несколько центров силы могут сосуществовать. Или не могут — это системный выбор.

Глобализация торгово-финансовых отношений не может опираться только на деньги. Она опирается на невидимую инфраструктуру — правила, стандарты, язык, образовательные институты, юридические нормы, технологические платформы и консенсус элит. Именно это делает американскую гегемонию такой устойчивой: её можно критиковать, но очень сложно заменить, потому что она не только «кошелёк», а целая операционная система мира, в которой деньги — лишь одна из функций. Именно поэтому борьба за новый мировой порядок — это не борьба за рынки или ресурсы, а борьба за правила, стандарты и инфраструктуру, которая определяет, как этот мир работает.

Даже сегодня, когда в рамках многополярной системы БРИКС+ идет торговля на национальной валюте, цены все же рассчитываются в долларах, ведь они определяются на фондовых биржах США-Великобритании. То есть, перед нами уже проявляется глобальная система наднационального управления, где США играют ведущую роль. С другой стороны, государства-цивилизации все больше поднимают голову в желании создать свой полюс отношений и американский гегемон почему-то помогает им в этом. Пятилетняя война России фактически с НАТО, Ближневосточная война идет уже 23 года, начиная с Ирака, Китай противостоит не только США в вопросе Тайваня, но и их сателлитам: Японии (которая в очередной раз поклонилась на две стороны: жертвам ядерных ударов и тем, кто эти удары нанес), Южной Корее — самой вымирающей стране в мире, Филиппинам и Австралии, включенной в АУКУС — тихоокеанский образ НАТО. И в то же время страны-цивилизации: Россия, Китай, Индия, Иран создают свой полюс мира. Зачем, ведь в глобализме и наднациональном управлении США все было до недавнего времени комфортно? Оказывается, нет, не все комфортно — гегемон начал слабнуть и поддерживать его больше нет никакого желания (Япония не в счет — ей некуда деваться), но и вывернуться из этого сетевого глобализма то же нет особого желания, ведь никто не знает, на основе чего придется строить новую модель мира. Получается, что и жить невозможно и бросить жалко? Выходит, что американский глобализм, это не мировая диктатура, а всего лишь мировой консенсус, весьма удобный многим и было бы непростительно его разрушить без понимания того, что построить вместо него?

Тезис о том, что американский глобализм — это «не диктатура, а мировой консенсус», попадает в самую суть того, что в политической философии называется гегемонией в грамшианском смысле (по Антонио Грамши): это власть, которая держится не только на принуждении, но на том, что подчиненные признают существующий порядок «здравым смыслом» и единственно возможным. Парадокс, когда страны-цивилизации хотят суверенитета, но боятся выпасть из сети, — является главным сюжетом современной геополитики. Переход на расчеты в рублях, юанях или рупиях — это лишь верхний, «транзакционный» слой. Базовый слой ценообразования остается за англосаксонскими биржами (CME в Чикаго, ICE в Лондоне). Почему так происходит? Дело не в заговоре, а в сетевых эффектах и ликвидности. Чтобы валюта стала глобальным бенчмарком (эталоном цены), она должна опираться на: 1. Глубокий рынок деривативов (фьючерсов и опционов), где можно хеджировать риски, 2. Отсутствие ограничений на движение капитала (полную конвертируемость), 3. Независимую судебную систему и защиту прав собственности. Ни юань (из-за контроля КНР за движением капитала), ни рупия, ни рубль пока не обладают этими свойствами в полной мере. Англосаксонские биржи предлагают миру ликвидность и инструменты страхования рисков. Поэтому, даже покупая российскую нефть за юани, Китай и Индия все равно мысленно (и математически) привязывают её цену к котировкам Brent или WTI. Отказаться от этого — значит взять на себя ценовые риски, к которым рынок пока не готов.

В политологии есть термин, введенный Генри Фарреллом и Абрахамом Ньюманом, — weaponized interdependence («вооруженная взаимозависимость»). Глобальная сеть (SWIFT, доллар, клиринговые центры) изначально создавалась как нейтральная инфраструктура для всех. Но по мере относительного ослабления, США начали использовать центральные узлы этой сети как оружие (санкции, отключения, заморозка $300 млрд российских резервов). Замораживая активы и угрожая вторичными санкциями, Вашингтон принуждает страны-цивилизации (Россию, Китай, Иран) строить обходные пути: 1. Китай развивает CIPS (альтернатива SWIFT), 2. РФ создает СПФС и систему «Мир», 3. БРИКС работает над mBridge (мостом цифровых валют центробанков).

Дилемма Государств-Цивилизаций: суверенитет или подчиненность глобальной американской сети, даже понимая, что сеть предполагает неравенство прав? Здесь кроется корень противоречия. Страны-цивилизации (Россия, Китай, Индия, Иран) обладают колоссальным демографическим, историческим и культурным весом. Для них суверенитет — это не просто слово, а условие выживания их уникального кода. Они не могут, как Япония или Южная Корея, обменять свой геополитический суверенитет на экономический комфорт под американским зонтиком. Это как в Японии в день памяти жертв американского ядреного удара: дипломатический «поклон на две стороны» (жертвам и палачам Хиросимы) — это идеальная метапсихология страны-сателлита, которая вынуждена подавлять собственную историческую память ради сохранения статуса в чужой иерархии. А демографическая пропасть Южной Кореи — это, скорее всего, цена за предельную адаптацию к гиперконкурентной неолиберальной модели глобализма, которая биологически уничтожает нацию. Страны-цивилизации не хотят автаркии (изоляции). Им нужны технологии, рынки и капитал. Они хотят реформировать сеть, чтобы получить в ней право вето, а не разрушить её до основания. Они понимают: если сжечь мосты, придется строить новый мир с нуля, а это десятилетия хаоса.

Страх многих стран перед пустотой (Междуцарствием): американская система, при всех её пороках, предоставляла миру глобальные общественные блага: 1. Безопасность морских торговых путей (ВМС США), 2.Единый стандарт контрактов и арбитража, глобального потребителя — рынок США. Если убрать США из центра системы, эти блага исчезают. Многополярность, о которой сейчас говорят, — это пока не порядок, а состояние. В многополярном мире нет единого ВТО, нет единого Бреттон-Вудса, нет арбитра, который разрешит спор. Это мир региональных блоков, торговых барьеров и «заборов». Итальянский философ Антонио Грамши написал фразу, которая идеально описывает 2026 год: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое не может родиться: в этом междуцарствии (interregnum) появляется великое множество болезненных симптомов».

Итак, американский глобализм — это золотая клетка, в которой всем неуютно, но ключи от нее никто не хочет выбрасывать: 1. Для Глобального Юга (БРИКС) он несправедлив, потому что лишает их права голоса и позволяет гегемону изымать ренту через финансовые санкции, 2. Для самого гегемона (США) он стал обузой, потому что поддерживать мировую инфраструктуру дорого, а внутренние проблемы (долги, миграция, деиндустриализация) требуют переключения ресурсов на себя (отсюда трамповский протекционизм), 3. Для сателлитов (Европа, Япония) глобализм является единственным гарантом их существования. Поэтому мы наблюдаем не «разрушение мира», а его фрагментацию и усложнение. Страны-цивилизации строят «суверенные шлюзы» и дублирующие контуры, чтобы иметь возможность отключиться от американского консенсуса в экстренной ситуации, но в мирное время они продолжают пользоваться им, потому что ничего более эффективного человечество пока не придумало. Новая модель мира не будет создана на саммите или подписана в Женеве. Она будет «прорастать» снизу — через новые логистические коридоры, цифровые валюты, альтернативные рейтинговые агентства и стандарты ИИ. И этот процесс займет не годы, а поколения.

Одним из ростков будущего мира видится шестой технологический уклад, который может подтолкнуть это «междуцарствие» к созданию модели иного мирового устройства, где-то упрощающего, где-то усложняющего взаимоотношения между странами. Технологии могут быть опасны, как весь XX, военный век, но и созидательны, так как стирают рамки между странами и народами, позволяя им создавать то, что хочется, а не то, что можно. Что же хочется? Человек всегда выбирает «холодильник» и только иногда, когда сходит с ума от новых утопических теорий, «телевизор», но лишь до той поры, пока не захочет есть. Именно на этом сытом желудке зиждется гегемон США — все хотят есть, а если кто-то хочет митинговать или разрушать эту систему всеобщего потребления, то вот вам война и голод. Фактически, перед нами тот самый консенсус, созданный после грандиозной войны, который был основан на простых человеческих желаниях: мирного неба, достаточности хлеба и зрелищ после работы. Вся культура здесь, все нации здесь, но есть то, что выше мира, хлеба и зрелищ — это Родина и ее нельзя измерить американским долларом и правилами. А еще есть ценности, которые составляли жизнь наших предков и эта историческая память понемногу возвращается к народам, имеющим эту историческую память. Что может противопоставить этому процессу ослабевшие от груза всего человечества США? Ничего, поэтому в рамках своей модели они будут ждать следующего кризиса и заливать его деньгами или оружием для своих прокси-сил. Но процесс уже необратим и мы все сегодня оказались в эпохе мультилатерализма, которая может принести хаос или процветание, но это не точно. Однако существовать в американской модели с каждым днем становится все труднее. Где же выход?

Американская модель действительно долгое время была «гениальной» в своей простоте: она предложила человечеству сделку — «откажитесь от больших идеологий и имперских амбиций, и мы дадим вам сытый желудок, безопасность и голливудские зрелища». Но, человек не может вечно жить только сытостью. Когда «холодильник» начинает барахлить (инфляция, кризисы), а «телевизор» транслирует абсурд и разрушение традиций (культура отмены, размывание идентичности), человек инстинктивно тянется к тому, что глубже — к корням, к традиции наследственности, к истории. Шестой технологический уклад (искусственный интеллект, биотехнологии, новая энергетика, роботизация, аддитивные технологии) выступает здесь не просто фоном, а катализатором, который делает возможным выход из этой «золотой клетки». Так, где же выход? Он не лежит в одной точке, это многослойный процесс, который можно описать через четыре измерения:

1. Предыдущий (пятый) уклад требовал гигантской глобализации: чтобы собрать смартфон, нужны были редкоземельные металлы из Африки, чипы из Тайваня, дизайн из Калифорнии и сборка в Китае. Эта система была уязвима и требовала гегемона (ВМС США) для охраны морских путей. Шестой уклад меняет физику экономики — 3D-печать и роботизация делают локальное производство дешевле, чем перевозка товаров через океан, новая энергетика (малые модульные ядерные реакторы, водород, передовые сети) позволяет странам и регионам стать энергонезависимыми, ИИ и биотех позволяют локально решать задачи медицины и агросектора. Странам больше не нужно встраиваться в единую глобальную цепочку на правах сырьевого придатка или «сборочного цеха». Технологии позволяют создавать замкнутые региональные кластеры. Гегемон теряет свою главную суперсилу — возможность перекрывать кислород (торговые пути и SWIFT), потому что альтернативные технологии позволяют дышать самостоятельно.
2. Мир не движется к новому биполярному противостоянию (США против Китая/России), как это было в Холодную войну. Выход из американского глобализма — это фрагментация и сетевая структура. Большинство стран Глобального Юга (Индия, Бразилия, Саудовская Аравия, Индонезия, Турция) не хотят выбирать между «потреблением» Запада и «безопасностью» Востока. Они выбирают стратегию «à la carte» (по меню): безопасность и энергетика — с Россией и Китаем, технологии и инвестиции — частично с Западом, частично с Азией, торговля — со всем миром через национальные валюты и бартер. Происходит создание «Архипелага суверенитетов». Мир перестает быть «глобальной деревней» и становится «садом цивилизаций», где каждая цивилизация (Русская, Китайская, Индийская, Исламская, Западная) огораживает свой участок, возделывает его по своим внутренним правилам (своей культуре и ценностям), но при этом торгует с соседями через забор. Это возврат к модернизированной Вестфальской системе: «чье государство, того и ценности», но с высокой экономической связностью.
3. Феномен Южной Кореи и Запада: сытость, помноженная на отсутствие высших смыслов, ведет к биологическому вымиранию. Человек, у которого есть только «потребление» и нет понятия «Родины», не хочет заводить детей, потому что не видит смысла передавать им то, чего в действительности нет. Государства-цивилизации (Россия, Китай, Иран, Индия) делают ставку на то, что в XXI веке главным ресурсом становится не капитал, а демография и смысловая устойчивость. Американская модель предлагает индивидуализм и бесконечное потребление, что ведет к атомизации и депрессии. Цивилизационная модель предлагает принадлежность к общности, историческую память, традиционную семью и служение чему-то большему, чем ты сам. Происходит осознание того, что «смыслы» — это новый твердый актив. Общество, способное терпеть лишения ради высшей цели (защиты Родины, сохранения веры, исторической правды), оказывается несоизмеримо более живучим, чем общество, готовое капитулировать при малейшем снижении уровня потребления. Историческая память становится иммунной системой нации против чуждых вирусов.
4. Самый большой страх элит — это хаос междуцарствия. Но выход из хаоса уже формируется. Он не будет написан на бумаге в виде нового Бреттон-Вудского соглашения. Новые правила формируются практикой: 1. Если страна хочет торговать нефтью за юани — создается клиринговый механизм, 2. Если Западный SWIFT угрожает блокировкой — за 3 года или быстрее разворачивается национальная платежная система, 3. Если Запад замораживает активы — формируется пул резервов в золоте и товарах, недрах и энергетике, а не в долговых расписках ФРС и акциях Big Tech. Происходит осознание того, что консенсус больше не возможен в глобальном масштабе, но он возможен в масштабах макрорегионов и цивилизационных поясов.

Выход заключается в смене оптики. Нам казалось, что американский глобализм — это «конец истории» и финальная точка эволюции. Оказалось, что это была лишь длинная передышка после Второй мировой войны, период накопления сил и технологий. Сейчас мы возвращаемся в нормальное историческое состояние, где технологии дают инструменты для выживания вне воли гегемона, экономика становится инструментом суверенитета, а не самоцелью, культура и историческая память становятся главным каркасом, который не дает обществу рассыпаться в пыль под давлением глобальных штормов. Жить в старой модели становится невозможно, потому что она требует отказа от собственной идентичности. А строить новую — страшно, потому что нет готовых чертежей. Но, как писал философ Николай Бердяев: «творческий акт всегда начинается в хаосе». Выход не в том, чтобы починить старый американский «порядок», а в том, чтобы, опираясь на технологии шестого уклада и память предков, построить свой собственный дом, в котором будет и тепло, сытно, и понятно, ради чего жить.