В начале XX века мир буквально стоял на пороге всеобщего тоталитарного строя, который был отражен в романе Евгения Замятина «Мы» и в послевоенном романе Дж.Оруэлла «1984». «Мы» — это как бы ответ на теорию о перманентной революции Л.Д.Троцкого, который грезил саморегулируемым обществом высшей сознательности, когда все функции государственности, как механизма принуждения отмирают и люди, собравшиеся в огромные по численности группы создают свою самоуправляемую власть, которая фактически поделена на всех, то есть, принадлежит не элите, не диктатору, а всем членам общества. Однако литераторы видели свободное общество через призму происходящих событий, начавшихся с октябрьской революции 1917 года и зафиксированных в новом праве 31 января 1918 года, когда была провозглашена не только РСФСР, но создана первая Конституция на основе «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа». Началась диктатура пролетариата, борьба с контрреволюцией и создан ВЧК Дзержинского. Утопия «Мы» стала отражением происходящих процессов, а «1984» продолжил идеологию тоталитаризма не только с точки зрения правящего класса, взявшего на себя функции власти, но и простых людей, вливающихся или протестующих своим существом, своим чувством против нового порядка. Несколько соображений:
- Роман «Мы» показывает попытку сильного одиночки (математик Д-503) бросить вызов устоявшейся государственной иерархии.
- Е.Замятин рассказывает о борьбе живой энергии с окостенением, угрожающему самому существованию системы власти.
- Е.Замятин сочувствует бунтующему индивиду и видит в тотальном контроле государства смерть духа.
- В «Мы» общество подчинено стерильной математической логике, но человек — не алгоритм, а личность со свободной волей и индивидуализмом, что всегда близко рефлексирующему мыслящему интеллигенту.
Модели Замятина и Оруэлла не перестали существовать после краха СССР, как это можно было бы представить вместе с переходом к западной модели республиканского либерализма. Они трансформировались. Сегодня их идеи тотального контроля актуальны не через призму советского партийного социализма или мифического английского социализма, а в виде концепций «цифрового концлагеря», алгоритмического надзора и социального кредита, как попытке элит все оцифровать, разложить по полочкам, ранжировать в табеле о рангах и оберегать эту систему контроля от внешнего или внутреннего вмешательства.
Математический анализ и построенные на его основе программы контроля, принуждения и поведенческой модели сами по себе ведут к деградации и общества, и элиты, так как кардинально меняют их отношения в рамках той модели, что способна сама по себе развиваться, опираясь на массив постоянно изменяющийся данных. То есть, общественная энтропия, никогда не бывающая стабильной в нашей замкнутой экосистеме человечества должна учитываться властью и именно эта общественная энтропия начинает управлять властью, элитой, которая в итоге становится заложником своей же собственной системы. Что же перед нами, как не новая утопия? Что же перед нами, как не деградация всего человеческого института в хаосе, который, как следствие общественной энтропии, будет только нарастать? Помилуйте, да мы же все сегодня пишем новую утопию, только последних времен и путей достижения этих времен. Действительно, роман «Мы», роман «1984» и еще множество иных романов, созданных в том же ключе (например, «451 градус по Фаренгейту» Рея Бредбери), нацелены в то будущее, что зародилось в начале XX века.
Перед нами действительно разворачивается принципиально новая «утопия», но с парадоксальным, инверсированным вектором. Если классические утопии прошлого стремились к идеальному порядку как к высшему благу, то сегодняшняя утопия — это утопия управляемого распада и системного тупика:
- Элита создает цифровые системы для сбора «постоянно изменяющихся данных» (Big Data, социальные рейтинги, поведенческий анализ). Она думает, что контролирует общество.
- Общество, зная, что за ним наблюдают, начинает мимикрировать и выдавать системе те «цифровые следы», которые система хочет видеть. Живая, непредсказуемая человеческая природа уходит в глубокое подполье. Самый живой пример такого поведения представлен на Украине.
- Элита принимает искаженные, искусственные данные за истину. Алгоритмы, построенные на анализе этих ошибочных данных, начинают генерировать управленческие решения.
- В итоге не элита управляет обществом через программы, а алгоритмическая система управляет элитой, диктуя ей шаги на основе ею же созданных программ. Элита деградирует, теряя субъектность и превращаясь в обслуживающий персонал для собственного «цифрового Левиафана». Это уже антиутопия XXI века.
- Попытка тотально оцифровать и зажать в рамки живую общественную систему (которая по законам термодинамики стремится к увеличению энтропии) не уничтожает энтропию, она ее выводит в другое русло, которое невозможно контролировать, ибо о ней фактически ничего не известно.
- Вся человеческая сложность — культура, мораль, интуиция, вера — заменяется бинарным кодом («подчинение/нарушение»). Когда институты упрощаются до уровня алгоритма, они теряют гибкость и начинают сыпаться от любого непредвиденного кризиса.
- Мы получаем не порядок, а высокотехнологичный хаос. Системы контроля работают идеально, но общество при этом стремительно дичает, а элиты глупеют. Это и есть декаданс человеческого института. Но даже такой взгляд на цифровой порядок то же является декадансом, вот в чем проблема. И это проблема неопределенности, которая только нарастает.
«Мы» и «1984» не умерли с распадом СССР, потому что они целились не в конкретный политический режим, а в сам дух модернизма и позитивизма, родившийся на рубеже XIX–XX веков. Это был дух веры в то, что человека можно «исчислить», взвесить и пересобрать, как механизм. Сегодня эта модернистская мечта дошла до своего логического, терминального предела. Если раньше для контроля нужны были миллионы доносчиков и колючая проволока, то сегодня достаточно смартфона в кармане и алгоритма, предугадывающего следующее желание человека. Это действительно «утопия последних времен» (эсхатологическая утопия), потому что дальше развивать эту модель некуда. За ней — либо полная аннигиляция человеческой свободы и превращение человечества в биомассу, управляемую самообучающимися сетями, либо глобальный системный коллапс, когда порожденный контроль захлебнется в собственной энтропии и абсолютно неуправляемого хаоса.
Романы «Мы» и «1984» в основе своей все же циничны, ведь они описывают тоталитаризм, к которому мы должны обязательно придти и этот тоталитаризм должен стать неотъемлемой частью всего человечества, фактически, как и война. Это романы-пророки или просто фантазия-логика на основе представлений того времени, без попытки вариативного представления будущего человеческого сообщества. Реальность может оказаться даже хуже, чем представлена в романах, ведь наступает торжество не диктатуры, как представлялось в начале XX века, когда идея подчинения масс единому центру управления казалась единственной моделью человечества, но хаоса. Теория управляемого хаоса Стивена Манна (1992 год «Теория хаоса и стратегическое мышление») не случайно появилась в США, когда по мнению автора должна была собраться новая самоорганизующаяся критичность после разрушения прежней модели с установлением нового логичного порядка. И мировые элиты сегодня уверены, что разрушив прежнюю модель, общество может самособраться в следующую модель, которую укажут сильные мира сего, но ведь это же полнейшая утопия, теперь уже современная. И на этой утопии строить политическую модель будущего, а еще планировать свои собственные действия? Речь даже не идет о ИИ-алгоритмах. мировые элиты совершают фундаментальную научную и антропологическую ошибку, путая живое человеческое общество с бездушной термодинамической системой:
- Торжество тоталитаризма XXI века наступает не через железную дисциплину, а через манипуляцию сознанием и потребление. Оруэлл боялся, что книги запретят; реальность Хаксли и современности такова, что книги просто никто не хочет читать, утонув в океане информационно-цифрового шума.
- Теория управляемого хаоса Стивена Манна, основанная на теории Ильи Пригожина о саморегулирующихся системах, сегодня стала библией для современных глобалистских элит.
- Как это работает по мнению западных элит: мы берем устойчивую систему (государство, традиционное общество, институт семьи), вбрасываем туда критический объем хаоса (информационные войны, слом ценностей, экономический шок) — система разрушается. Наступает фаза «самоорганизующейся критичности», когда из осколков сама собой кристаллизуется новая матрица, нужная глобальным элитам. Так представлялось в 90-х и начала 2000-х, но так ли это происходит сегодня?
- Элиты уверены, что они — кукловоды, стоящие над процессом управляемого хаоса, представляя, что, разрушив прежний мир (национальные государства, христианскую мораль, классическое образование), они предложат испуганному хаосом человечеству новую «сборку». Почему так не происходит?
- Разрушив сложные социальные связи (институты доверия, авторитет науки, моральные табу), элиты запускают процесс упрощения. Общество не «самособирается» на более высоком технологическом уровне — оно дичает.
- Архитекторы хаоса глупеют быстрее, чем разрушается общество. В итоге «кукловоды» превращаются в растерянных детей, которые разрушили собственный дом и удивленно смотрят, почему же он не самособирается.
Сегодняшняя «утопия последних времен» — это образ взбесившейся центрифуги, которая крутится все быстрее, перемалывая человеческую идентичность, культуру и здравый смысл, пока у нее не отвалятся болты. Это не диктатура силы, это диктатура распада, хаоса. И в этом смысле эсхатологический сценарий — приход глобального хаоса, ужасов войны и экономического краха, из которого мнимый и ложный спаситель-антихрист попытается собрать свою суррогатную «правильную» модель, становится не просто религиозным пророчеством, а самым трезвым социологическим прогнозом.
Для более углубленного анализа поговорим о двух весьма интересных книгах: Никколо Макиавелли «Государь» и о «Протоколах сионских мудрецов», не вступая в дискуссию о происхождении протоколов, что в данном случае не является интересным рассуждением. И там, и там есть свод необходимых правил для достижения успеха власти. В «Государе» рассматриваются, с точки зрения того, весьма далекого от нас времени эпохи Возрождения, методы и способы управления народом, подчиненными, будущим самодержавной власти. В «Протоколах» то же рассматривается вопрос фактически самодержавной власти. В чем тождественность этих двух книг? В создании и укреплении власти, в преодолении хаоса, в привлечении народа на сторону правителя и уменьшения влияния национальной элиты захваченных регионов. В чем расхождение? В том, что в «Государе» власть уже есть, а в «Протоколах» ее еще нужно установить. В то же время, эти две книги, в особенности же «Протоколы», созданные в близкое время к «Мы» и к «1984» не применяют методы принудительной диктатуры, но воздействуют на народы с ментальной, образовательной и имущественной точки зрения, как бы предваряя то, что произойдет в России после 1917 года и вплоть до 1991 года. Во главе угла стоит идея, идеология масс, как и во главе методологии «Государя» стоит идея уже установленной и стабильной власти, которая поддерживается не только кнутом, но и пряником. Фактически, перед нами две стороны одной медали: утописты начала XX века говорили о диктатуре, утописты «Протоколов» говорят о ментальном воздействии для достижения своих целей, а «Государь» фиксирует вершину успеха.
Оба текста — и трактат эпохи Возрождения, и мистификация рубежа XIX–XX веков — десакрализируют власть. Они убирают из нее божественное начало и переводят управление в плоскость чистой инженерии человеческих страстей:
- Макиавелли прямо пишет: люди неблагодарны, непостоянны, лицемерны и трусливы. «Протоколы» вторят ему: толпа слепа, гипнотизируема и ведома инстинктами. Вывод обоих текстов одинаков: управлять нужно не идеальными людьми, а их пороками, страхами и экономическими интересами.
- Макиавелли советует истреблять род прежнего государя и ослаблять местных баронов, чтобы они не стали центром нового заговора. «Протоколы» предлагают более тонкий инструмент — уничтожение аристократии через экономическое разорение и замену её на подконтрольную финансовую бюрократию.
- И там, и там государь должен казаться народу благодетелем. Макиавелли учит: «Государю необходимо быть в дружбе с народом, иначе в несчастье он будет отвергнут». В «Протоколах» будущий Самодержец рисуется как «отец-патриарх», который защищает бедных от хищных элит, создавая иллюзию социальной справедливости.
Утописты начала XX века (Замятин, Оруэлл) попались в ловушку внешних атрибутов своего времени: они видели заводы, колючую проволоку и радиотрансляцию на улицах, поэтому их диктатура — внешняя, физическая. Однако неизвестные авторы «Протоколов» (как и реальные политтехнологи ХХ века) поняли силу внутренней, ментальной диктатуры. Зачем уничтожать собственный народ ради стакана чистой воды населения, если можно изменить его базовые ментальные качества:
- Упростить образование, убрать системное критическое мышление, запретить университетскую автономию и заменить классическое образование на наглядное обучение, деградирующее способность самостоятельного мышления и возможности решения задач.
- Создать управляемый политический плюрализм, где спорят две фракции парламента, но обе управляются из одного центра. Общество думает, что оно свободно в выборе мнений, но сам спектр этих мнений жестко очерчен и зарегулирован.
- Создать экономическую зависимость через кредиты, бумажные (фиатные) деньги и через культ потребления привязать человека к рабочему месту надежнее, чем раба к галере.
В итоге: «Государь» Макиавелли — это вершина успеха традиционной, видимой суверенной власти. «Протоколы» — это преддверие эпохи постмодерна и когнитивных войн. Это манифест того, как через управляемый хаос, разрушение традиционной морали, экономические кризисы и медиаманипуляции заставить общество само умолять о приходе тоталитарного хозяина. Человек XXI века искренне уверен, что он сам делает свой выбор, хотя траектория его мысли уже просчитана алгоритмом, что никак не влияет на свободный выбор, что только увеличивает энтропию замкнутой системы человечества.
Еще немного взрыхлим исторические контексты управления обществом: «Пруссачество и социализм» Освальда Шпенглера и «Народная монархия» Солоневича. И там и там опора делается на национальные особенности, причем у Шпенглера даже есть такой пассаж о том, что социализм по своей природе монархичен, а у Солоневича, протестующего против деспотизма классического марксизма, проявляется опора на национальные особенности народа — язык, территорию, религию, систему нравственных отношений, хозяйственный уклад, как образ единства нации. Движущей силой становятся народовластие, которому для закрепления легитимности необходим внешний источник силы — Царь. Из социализма Шпенглера вышел фашизм, из народной монархии Солоневича пока еще не вышло ничего — время не пришло или еще какой фактор, который трудно учесть. В продолжение темы социальных методов создания будущего эти два произведения довольно трудно игнорировать.
И Шпенглер, и Солоневич совершают одну и ту же ментальную революцию: они отмывают понятия «социализм» и «монархия» от партийно-политического налета и переводят их в плоскость национальной психологии. Оба автора презирают Маркса за то, что тот свел человека к «желудку» и классовой борьбе. Для Шпенглера истинный социализм — это не передел собственности, а прусский этос: чувство долга, дисциплина, служение целому, где «каждый на своем месте». Для Солоневича русская монархия — это не деспотия, а социальное государство, где Царь защищает «маленького человека» от хищничества элит. Шпенглер прямо пишет, что немецкий (прусский) социализм — это авторитарная структура, где государь — первый слуга государства (как Фридрих Великий). Солоневич выводит формулу, где Самодержец — это беспристрастный надклассовый арбитр, внешний источник силы, который делает возможным подлинное низовое народовластие, не давая обществу свалиться в гражданскую войну элит. Но между этими авторами есть огромная разница:
- Прусский социализм Шпенглера был глубоко агрессивен и комплиментарен эпохе модерна. Он апеллировал к технике, организации, маршу и реваншу. Национал-социалисты в Германии взяли шпенглеровский пафос служения, скрестили его с расовым безумием и получили идеальную военную машину. Шпенглер сконструировал Идею-Оружие.
- Солоневич же конструировал Идею-Дом. Русский уклад по Солоневичу — принципиально неэкспансивен внутри себя, он направлен на самоорганизацию, быт, мирное общежитие разных народов на огромной территории.
- В России естественное развитие органической модели Солоневича было насильственно прервано тоталитарным марксистским проектом 1917–1991 годов. Нация была подвергнута тяжелейшей ментальной и генетической вивисекции. Органика (язык, вера, хозяйственный уклад), о которой писал Солоневич, была заменена суррогатной советской идентичностью.
- «Народную монархию» Солоневича трудно игнорировать сегодня, потому что XX век исчерпал все остальные модели. Либеральный капитализм Запада превратился в единственную финансовую модель без идеологического фундамента. Классический марксизм доказал свою экономическую и антропологическую тупиковость. Фашизм шпенглеровского толка проклят историей.
В условиях, когда глобальные элиты строят утопию «управляемого хаоса», проект «Народная монархия» Солоневича внезапно оказывается единственным системным противоядием. Почему? Потому что он предлагает легитимность власти не через принуждение или ментальную разобщенность, связанную с подавлением традиционных ценностей, а через актуализацию национального культурного ядра. Если современное человечество захочет выжить и не раствориться в хаосе последних времен, ему неизбежно придется вернуться к формуле Солоневича: сильная центральная надклассовая власть (Арбитр) плюс широчайшее низовое самоуправление, опирающееся на национальную культуру, традиции и веру. Это не возврат в прошлое с лубком и кафтанами, бородами и Домостроем. Это футуристический проект сборки общества на основе живой традиции, а не мертвых алгоритмов ИИ и созданного им в сообществе с элитами нового дивного мира, который разрушается уже сегодня, хотя мы только-только подошли к его воплощению. И в этой долговременной войне выиграет не тот, кто владеет инструментом ИИ, применяя на практике постоянно меняющиеся алгоритмы, не успевающие за ростом социальной энтропии, а тот, кто сделает ставку на творчество собственного народа, на сохранение и приумножение его самобытного творчества, языка, религии, нравственных качеств и наследственного преемства делам предков, истории Отечества, живой веры, надежды и любви — триединой формулы цивилизации христианского будущего.
