Советский и российский искусствовед И.А.Антонова, полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством», фронтовик:
Меня часто спрашивают, что такое «Чёрный квадрат» Малевича. Я отвечаю: это декларация – «Ребята, всё кончилось». Можно писать «Явление Христа народу» и в тридцатом столетии, но это время, время известного нам великого искусства, кончилось. Мы видим, как разрушается принцип эстетики, духа и принцип идеала. Возьмите Достоевского. Его Сонечка в совершенно ужасающих обстоятельствах сохраняет ангельскую высоту духа. Но в новом времени, а значит, и в искусстве Дух становится никому не нужен. В мире и сейчас, и в обозримом грядущем осталась только реальность как стена, как груда кирпичей, которую нам и показывают, говоря: вот это искусство. Власть технологий приведёт к тому, что всё будет исчерпываться получением информации, но будет ли уметь человек грядущего читать глубину, понимать суть, особенно там, где она не явна?
Обилие информации, получаемой мгновенно, без труда убивает искусство мечтательности, искусство образа и представления о вечности. Особенно когда рядом ИИ, набитый под завязку усредненной формулой алгоритма, созданного либералами. Почему либералами? Потому, что у них деньги, у них задача продолжения того мира, который они создали и им абсолютно безразлично на то, что искусство умирает, мечта превратилась в купи-продай, а мировой социум катится куда-то в пропасть. Пусть неспешно, но неуклонно. Элиты деградируют, занятые собственным воспроизводством, нации впитывают, как губка универсальный язык, универсальную культуру и другие суррогаты гуманизма. Что такое чистота помыслов в этом мире чистогана? Что такое честь и совесть? Это уже рудименты и атавизмы прошлого, что отмирают в современности? Или мы вместе с Антоновой утрируем и будущее все еще стабильно и новые великие поэты, прозаики, художники и композиторы еще появятся на нашем горизонте? Внезапно так, из ниоткуда. Может быть, может быть, но почему сегодня так плохо на духовном поприще, хотя и Русская Православная Церковь растет и количество прихожан не убывает? Почему мы все еще вымираем, не имея в себе способности не только продолжать род, но и укреплять нашу русскую, православную цивилизацию? Речь, конечно, не о великих русских святых или потрясающих творцах, прославивших Россию и наш народ в веках. Речь о простых людях, несущих на себе груз ответственности за Россию и Церковь, и поэтому выбравших жертвенность любви, а не торжество материального.
О чем печалится Антонова, о чем печалились другие русские мыслители XX века? О кончине века сего или о оскудении подлинного чувства Родины в нашем человеке? Без этого чувства необычайно трудно создать что-то поистине грандиозное, великое, чем будут гордиться потомки. Кстати, они гордятся свой сопричастностью к делам наших великих предков, к делам наших современников, снова оказавшихся на войне и в тылу? Это апология уныния или просто статистика? Мы сегодня видим будущее через монолитную стену отторжения и нигилизма, как в начале XX века, когда появился «Черный квадрат» Малевича или высокий нерв русского революционного искусства?
Иногда думается о том, что Иисус Христос, приняв на себя Крестные страдания за все человечество не отделял овец от козлищ: защитников России от немецких фашистов, христиан от язычников, гордецов от смиренных сердцем — за всех одинаково проливалась Кровь Спасителя. И никто не задается вопросом: почему, зачем? Но об искусстве говорят во всякое время и не без тени Апокалипсиса. Как же тогда говорить о времени Распятия без времени разрушения человеческого общежития, без времени Страшного Суда, когда будет воздано по заслугам каждому, когда будет оценено предательство и жертвенность любви? Искусство всегда идет изнутри, от сердца, поднимая человека над суетой, над современностью, позволяя ему пролететь над монолитной стеной реальности к сияющим вершинам будущего, которого может никогда не наступить. Но, что за дело человеку, сопричастному творцу, влившему всю душу в полотно, в музыку, в строчки поэтического или прозаического памятника духу, пусть и мятущемуся, но чистому своей верой? Он просто наслаждается творением и не ищет временного, но вечного. Не ищет того момента, что все это творение в конце концов будет стерто на Страшном Суде, где дела веры и духа победят дела плоти. И во всем этом человеческом томлении духа есть Бог, проливший Свою Кровь за каждого, ибо нет предела Божественной любви даже к тем, кто ненавидит брата своего.
Сегодня же все настроено не на духовное, а на материальное. Не только в России, по всему миру. Чем и как пробить эту стену отчуждения, как ввести в нашу жизнь высокие моральные принципы, разогреть интерес к искусству? С XVIII–XX веков искусство перестало быть носителем единого «высокого примера», идеала, к которому стоит стремиться, сознавая своё человеческое несовершенство. Постмодернизм окончательно деконструировал «большие нарративы». Когда исчезает общее представление о возвышенном, искусство фрагментируется на бесконечные ироничные жесты, концепты и шокирующие высказывания. Боги возвышенного, сопричастного искусства заменяются богами денег и чувственных, мимолетных, быстро проходящих наслаждений не души, но плоти. Глубокое сопереживание великим произведениям требует времени, тишины и внутренней работы. Современная же культура монетизирует скорость и поверхностные эмоции. Произведение, требующее созерцания, проигрывает в конкуренции за внимание зрителя сиюминутному «клику», скандалу или развлечению. Искусство становится товаром или поводом для светского события, а не духовным диалогом. Сегодня, в эпоху экранов, алгоритмов и нейросетей, «эпоха репродукций» достигла максимума. Мы потребляем плоские цифровые копии, не чувствуя энергетики большого полотна. Возможно, авторы, работающие с глубиной, традицией и смыслом, существуют и сегодня, но они маргинализованы рыночной системой, которая финансирует и продвигает в первую очередь эпатаж, а не духовный поиск.
В России этот глобальный кризис усугубляется историческими разломами XX века, разрывом культурной преемственности и современными социально-экономическими вызовами, где выживание или внешний успех часто приоритетнее философского поиска. Предположим, И.Антонова говорит о сломе эпох, о попадании России в модернизм без той созерцательности, что была свойственна эпохе Ренессанса. Но слом эпох все же принес России великие произведения во время коммунистической идеологии, которая не столько мешала творцам, сколько удерживала многих от современной пошлятины. Сиюминутное современное искусство — это власть денег в культуре, это борьба за гранты, а не за мысль, за творчество. Бюрократия Минкульта РФ абсолютна не равна Минкульту СССР, где вместе с соцреализмом создавались колоссальные полотна русской жизни. Ничего подобного сегодня не происходит. Нет запроса в обществе? Это не так — нет запроса в государстве, где элита все еще живет в волнах 90-х, когда приливы и отливы творческой мысли окончательно сформировались в зарабатывание денег, а не в служении доброму и вечному. Неужели бесконечные политические ток-шоу или кулинарные поединки затмили разум тех, кто отвечает за культуру? Нет, они вынуждены встраиваться в общую гонку за прибылью и именно эти ложные нарративы формируют вкус у зрителя, а не потрясающие произведения с вовлечением читателя или зрителя в сопереживание мнимым или подлинным героям романа или фильма. Все же коммерциализация культуры ее убивает.
Коммунистическая идеология, при всей её догматичности и репрессивности, выполняла функцию гигантского культурного патронажа. Государство в СССР рассматривало искусство не как товар, а как идеологический фронт. Художник, режиссер или писатель был «инженером человеческих душ». Снимался ли фильм «Война и мир» Бондарчука или создавались монументальные полотна Дейнеки и Герасимова, за этим стояли колоссальные ресурсы, время и вера в то, что искусство должно быть великим, обобщающим и воспитывающим. Художнику не нужно было думать, «продастся» ли его картина или фильм. Ему нужно было пройти худсовет. Да, это была цензура, но это была цензура смыслов, а не кассовых сборов. Она требовала (пусть и в рамках догм) серьезности, мастерства и обращения к «вечным» темам (труд, подвиг, история, природа человека). Современный рынок не требует даже этого: он требует только кликабельности. Сегодняшняя культурная бюрократия работает на языке KPI (ключевых показателей эффективности). Художник или режиссер сегодня вынужден быть не творцом, а менеджером проекта. Чтобы получить финансирование, нужно написать грантовую заявку, обосновать «социальную значимость», предсказать количество зрителей, медиаохват и отчетность.
Эта система отбирает не самых талантливых, а самых приспособленных. Глубокое, неудобное, созерцательное искусство по своей природе не укладывается в таблицы Excel и не обещает мгновенной «эффективности». В результате финансируются «безопасные», сериальные, развлекательные или псевдопатриотические проекты, которые гарантированно отчитаются по цифрам, но не оставят следа в истории. В 90-е годы произошла не просто экономическая, но и ценностная приватизация. Культура перестала быть сакральной сферой и стала «сферой услуг» или «активом». Те, кто выжил и занял руководящие посты в культурных институциях, усвоили главный урок того времени: выживает не тот, кто создает шедевры, а тот, кто умеет монетизировать внимание и договариваться с деньгами. Концепция «служения доброму и вечному» была высмеяна как наивность, а на её место пришел циничный прагматизм. Форматы коммерциализированной культуры не случайность, а системный продукт: 1. Дешевы в производстве, 2.Генерируют мгновенную эмоцию (гнев, возмущение, слюноотделение, смех), не требуя от зрителя интеллектуального или душевного усилия, 3. Не оставляют послевкусия, а значит, зритель готов потреблять следующий такой же продукт немедленно. Это формирует у аудитории потребительское сознание. Когда человек привыкает к тому, что культура должна развлекать его здесь и сейчас, у него атрофируется способность к тому самому «сопереживанию мнимым или подлинным героям», о котором мы говорим. Для сопереживания нужны тишина, время и внутренняя работа, а современная медиасреда объявляет войну тишине.
Аристотель говорил о катарсисе – очищении через сострадание и страх. Современная коммерческая культура предлагает не катарсис, а седацию (успокоение) или стимуляцию (возбуждение). Когда искусство становится товаром, его главная цель – продать себя. Глубина, двусмысленность, трагизм, философская созерцательность – всё это «плохо продается», потому что требует от потребителя усилий. Поэтому система выдавливает настоящих авторов на обочину, оставляя на сцене тех, кто готов играть по правилам рынка или грантовых комитетов. Трагедия не в том, что в России нет талантливых людей, способных создавать «колоссальные полотна русской жизни» (в живописи, литературе, кино). Трагедия в том, что экосистема, которая могла бы взрастить, защитить и донести это до зрителя, демонтирована. Она заменена симулякром культуры, где важнее отчет о проведенном фестивале, чем сам фестиваль, и где важнее хайп, чем смысл. И все же, сам факт того, что вопросы, возникающие о будущем нашей культуры в народе,в среде людей неравнодушых, когда есть боль и несогласие с этой «гонкой за прибылью», говорит о том, что запрос на подлинное искусство жив. Он просто пока не имеет социального голоса, существуя в виде тихого сопротивления отдельных творцов, которые продолжают писать, снимать и думать вопреки логике грантов и кассовых сборов.
Великие свершения в России всегда сопровождаются великими произведениями. Смотрите, либеральная литература середины XIX века вызвала к жизни великие произведения Ф.М.Достоевского с его вечными вопросами, с его обращением к русской культуре, вере, традициям. Н.В.Гоголь обличал нарастающее «украинство» в своих метафоричных произведениях, обличал тех, кто создавали безвременье в России. И таких творцов было много — они двигали время России вперед. Что же происходит сегодня, почему нет подлинных мастеров своего дела, ведь не только деньги правят в искусстве? Нет побудительного мотива, нет осознания борьбы идей, стремления к прекрасному из мира «устрицы вещей». Когда же он наступит, этот побудительный мотив, даже во время войны? Должно наступить время созидания, не технологий, но духа и это время всегда идет вперед и для России, для нашего народа, для будущего наших детей ничего не кончено, все только начинается. Пусть хотя бы репродукция великих произведений станет побудительным мотивом к познанию вечного, но первый шаг всегда происходит от малого к великому. Ничего не кончено, все только начинается — мы снова учимся ходить.
