Сегодня стоит поговорить о том, какая форма государственной власти будет наиболее приближена к целям и задачам по сохранению удерживающего, православного фактора в нашем народе. Говорить об остальном христианском мире нет никакой возможности и желания, ибо некогда широко распространенное христианство сегодня превратилось в островки здравого смысла, нравственности и веры, но не имеет в себе организующего начала — это церковь индивидуальностей, а не общины. Вообще, от формы власти зависит система нравственных отношений, будь то монархия, опирающаяся на сословный класс, или монархия, опирающаяся на народную волю, народное собрание? Или же вполне достаточно либерально-демократической модели современной власти в виде президентской республики с созданием образа пожизненной власти, наподобие монархии? Хотя либеральные доктрины идут вразрез с православными, русскими ценностями. Может быть, вообще внешняя форма власти никак не сказывается на православном ядре, пережившем за последние сто лет монархию, партийную диктатуру и стихийный рынок неизвестно откуда взявшихся людей? Если форма власти никак не влияет на духовно-нравственные качества народа — удерживающего мир от зла, то личностные качества лидера России должны быть на первом месте в нашей системе патернализма. Но как эти качества соотносятся с его окружением, ведь короля играет свита? Мы же не можем просто так отстранится от власти, от ее символов и содержания, что бы внутри ядра содержать огромную Россию, да еще своими молитвами удерживать мир от сползания к последним временам, хотя это происходит прямо сейчас. Нам же хочется составить с властью симфонию соединения материального и духовного. Единства народных и управляющих ценностей, которые зависят исключительно от людей, а не от должностей.
Действительно, православное ядро пережило монархию, партийную диктатуру и рыночный стихийный беспредел, но не без потерь. И здесь нужно сделать важное различие: форма власти не определяет спасения души (в этом смысле «удерживающий» народ как мистический фактор действительно глубже любой конструкции, модели власти), но форма власти определяет среду, в которой это ядро либо взращивается, либо подавляется, либо вырождается. Либерально-демократическая модель в её нынешнем виде не просто «идёт вразрез» с православными ценностями — она построена на принципиально иной антропологии. Это антропология автономного индивида, права которого приоритетнее его обязанностей перед Богом, народом и памятью. В такой системе «удерживающий» не запрещён прямо, но ему негде дышать. Он становится частным делом, тем самым «островком здравого смысла». Это и есть то, что произошло с Западом: христианство не было разгромлено — оно было приватизировано, а значит, перестало быть организующим началом цивилизации.
Исторически русская православная мысль тяготела к монархии не по эстетическим причинам и не из ностальгии, а потому что именно эта форма власти наилучшим образом соответствовала «симфонии властей», сформулированной ещё Юстинианом. Царь — не суверен над народом в современном смысле, а служитель Божий, помазанник, чья власть ограничена: верой (он не может отступить от Православия), законом (даже самодержец был связан Соборным Уложением и традицией), народом (через Земские Соборы в допетровской Руси, через соборность как принцип власти). Исторически русское самодержавие было именно народной монархией в том смысле, что царь стоял над сословиями и был арбитром между ними. Сословная монархия западного образца (где власть монарха ограничена аристократией и парламентом) в русской традиции всегда воспринималась как уклон в олигархию. Петр I разрушил эту симфонию, подчинив Церковь государству через Синод, и тем самым заложил мину замедленного действия под «удерживающий» фактор русского народа. Революция 1917 года была не столько свержением монархии, сколько завершением процесса секуляризации, начатого петровскими реформами. И тем не менее, здесь нужно быть честным: в условиях катастрофы, распада и внешнего давления любая форма власти, способная удержать Россию как цивилизацию, имеет значение. «Удерживающий» может действовать и через несовершенные инструменты, как действовал через Иосифа в Египте, через Кира Персидского.
В православной традиции России большое значение придавалось окружению государя: старцам, духоносным советникам, подвижникам веры (кстати, поездки В.В.Путина на Афон, Валаам из этой традиции). Трагедия последних Романовых была не столько в ослаблении самодержавия, сколько в том, что окружение Николая II состояло из людей, уже утративших чувство сакральности царской власти. Они играли в политику, когда нужно было служить. Личностные качества лидера в системе патернализма действительно первичны, но они не достаточны. Нужна ещё среда, которая эти качества поддерживает и очищает. Лидер-христианин в окружении циничных технократов рано или поздно либо сам станет циником, либо будет изолирован. Отсюда — задача не просто найти «хорошего царя», но вырастить слой людей, способных быть его советниками по совести, а не по должности. Форма власти должна быть такой, чтобы она максимально затрудняла захват власти людьми бессовестными и максимально облегчала служение людям совестливым. Ни одна историческая форма не делает этого автоматически.
Наиболее приближенной к задаче удержания будет та форма власти, которая: 1. Признаёт над собой высшую правду — не идеологию, не ценности государства, а именно Правду Божию, как ценность существования людей, 2. Не боится соборности — не в виде имитационных выборов, а в виде реальных механизмов народного волеизъявления по ключевым вопросам цивилизационного выбора (как это было, в идеале, на Земских Соборах), 3. Имеет сакральное измерение — не обязательно в форме монархии, но обязательно в форме признания, что власть не принадлежит ни элитам, ни большинству, а вверяется на время, 4. Создаёт элиту служения, а не элиту потребления. Следовательно, «удерживающий» — это не форма власти, это сам народ в его служении и молитве. Никакая форма власти не спасёт народ, утративший связь с Небом. Но и без правильной формы — или хотя бы формы, не враждебной этому удержанию — народ будет поставлен в условия, где сама молитва становится литургией — общим делом. Мы сейчас живём в тот самый момент, когда эта проблема поставлена перед нами во всей её трагической остроте. И от того, как мы её решим — не только голосованием, но всем строем жизни, — зависит, останется ли Россия «удерживающим» или превратится в ещё один «островок здравого индивидуалистического смысла» посреди наступающей тьмы.
В этих рассуждениях монархия в том виде, какой она была в РИ, является наиболее внятной формой служения, ибо дает ответ Богу. Впрочем, любая власть дает ответ Богу: «кому много дается с того много и спрашивается», никто не укроется за законом, ибо для всех есть только один закон — Божий и он абсолютно четко описан в четырех синоптических Евангелиях. По закону человеческому судят при жизни, а по закону Божьему — в вечности. Именно поэтому никакой президент — никакой, даже самой безбожной, языческой страны не будет судим Богом по закону человеческому, но по закону Божьему, ибо Евангелие проповедано по всей Земле. Какая же форма власти наиболее полно соответствует закону Божьему? Судьи, арбитра или монарха, помазанника Божия? Ответ вполне очевиден: именно монарха, который одновременно является внешним епископом своей Церкви, ибо ему так же вручена Богом забота о чистоте вере, как и любому епископу. Именно потому, что либеральная демократия никак не соответствует православному содержанию удерживающего народа, монархия, сакральная и народная, общинная и православная наиболее полно соответствует сохранению этого удерживающего страну и мир ядра от того зла, что сегодня разливается в мире. Не силой оружия — это уже есть, а силой духа, веры и любви. Монарх — отец каждому своему верноподданному, боль малого человека — боль монарха. В конце концов, опрокинутый бесами революции престол Николая II нужно поднимать, ибо не продолжается та наследственность, что была установлена в крещении князем Владимиром святой Руси. Есть продолжение СССР и совсем не в мавзолее Ленина — убийце Николая II, а в социальных гарантиях государства, но нет продолжения монархической и православной России Рюриковичей-Романовых, что не позволяет создавать в России то положительное отношение к православной монархии, что было до падения 2 марта 1917 года. Никакими символами флага РИ, герба РИ, трех престолов в Кремле и двух в Храме Христа Спасителя не вернуть наследственность православной монархии, утраченной в революцию. Когда же будет восстановлена монархия, то и говорить, что «короля играет свита» уже не придется. Кстати, символы есть, а монархии нет. Почему?
Константин Леонтьев, этот удивительный и недооценённый русский мыслитель, сформулировал принцип, который, возможно, важнее всех конституционных схем: «цветущая сложность». Здоровое общество, по Леонтьеву, — это не однородная масса и не механический конгломерат индивидов. Это иерархическое многосоставное целое, где каждый слой имеет своё достоинство, своё призвание, свою ответственность. Аристократия духа, воинство, купечество, крестьянство, духовенство — не как замкнутые касты, но как живые сословия, связанные общей верой и общей судьбой. Либеральная демократия стремится к унификации — все становятся «гражданами», «потребителями», «электоратом». Различия стираются во имя равенства. Но равенство в чём? В праве покупать, в праве голосовать, в праве высказываться. Это равенство индивидуализма. Православное видение общества — это равенство в достоинстве при различии в служении. Каждый важен перед Богом, но каждый имеет своё место и свой долг. И власть в таком обществе — не над людьми, а для устроения этой «цветущей сложности», для того, чтобы каждый мог исполнить своё призвание. Современная Россия стоит перед серьезным выбором: либо стать ещё одной упрощённой демократией с фасадом традиционных ценностей, либо рискнуть и попытаться выстроить новую «цветущую сложность» — не копируя прошлое, но уловив его дух.
Соборность — это, пожалуй, самое непонятое русское слово. Хомяков, который его ввёл в философский оборот, говорил не о собраниях и голосованиях. Соборность — это свободное единство в любви и истине, когда множество людей, оставаясь свободными, приходят к одному решению не потому, что их принудили или убедили, а потому, что они вместе стоят перед одной и той же Правдой. Демократия — это процедура. Соборность — это состояние. Земские Соборы старой Руси были именно соборными актами, а не парламентами. Царь созывал их не для того, чтобы легитимизировать своё решение, а для того, чтобы услышать голос всей земли. И земля говорила — не через фракции и партии, а через свои сословия, через своих старших, через людей, имевших авторитет не по должности, а по жизни. Можно ли возродить это сегодня? Вряд ли в прежних формах. Но сама потребность в соборности никуда не делась. И мы видим её проявления даже сейчас: в стихийных народных обсуждениях, в молитвенных стояниях, в том, как люди собираются вокруг общей беды или общей радости. Это — живая соборность, которая ищет себе формы.
Мы живём в эпоху, когда старые формы рушатся с головокружительной скоростью. Национальное государство как таковое переживает кризис — не только у нас, но и на Западе, и в Азии. Цифровые технологии создают новые формы контроля и новые формы сопротивления. Глобализм отступает, но оставляет после себя выжженную землю. В этой ситуации Россия оказалась в уникальном положении: мы — одна из немногих цивилизаций, которая публично заявила, что не примет навязываемый мировой порядок. Это не политический выбор — цивилизационный. И именно поэтому вопрос о форме власти стоит перед нами так остро: нам нужно удержать не просто страну, а альтернативу миру, который сходит с ума. Это бремя огромное. И оно требует не только мудрого лидера, но и мудрого народа. Народа, способного различать время. Народа, который не бросится за любым, кто громко говорит о традициях. Народа, который помнит, что «удерживающий» — это не дубина и не знамя, а тайна, которая совершается в тишине сердца и в совместной молитве.
И последнее. Симфония, о которой мы мечтаем, — это не то, что можно ввести указом или прописать в конституции. Это постоянная работа, постоянная настройка, постоянный поиск баланса между властью и народом, между государством и Церковью, между формой и содержанием. Иногда эта симфония звучит чисто — как в лучшие годы святой Руси. Иногда — фальшиво и надтреснуто — как в синодальный период. Иногда — как крик боли — как в годы гонений, когда именно страдание и мученичество стали высшей формой симфонии народа и Бога. Сегодня мы, возможно, стоим на пороге новой формы симфонии, невиданной прежде. Формы, где власть не управляет Церковью, но и Церковь не пытается управлять государством; где народ не голосует каждые четыре года и не забывает о власти до следующих выборов, но постоянно участвует в её осмыслении через подлинно соборные механизмы; где «удерживающий» действует не через одну политическую фигуру, а через всю ткань народной жизни. Это утопия? Возможно. Но вся русская история — это попытка воплотить невозможное. Царство Божие на земле невозможно. Но тоска по нему — это и есть то, что делает народ народом. И пока эта тоска жива — живо и «удерживающее» начало.
