В античные времена в Спарте существовал негуманный способ отбора детей после их рождения — негодных, с точки зрения властителей, лишали жизни. Для чего это делалось? Для создания сильного военного племени, способного бить врагов. Как мы знаем из истории, Спарта не долго продержалась в своем евгеническом безумии. В Германии 30-х годов то же существовал культ сильного тела, выносливости воина, безупречной подчиненности генеральной идеологии — результат мы все знаем — фашизм принес неисчислимые бедствия и был уничтожен. Евгенические эксперименты были и в СССР, а также культ силы, военной выучки, следования идеологии КПСС. СССР с его идеологией рухнул в 1991 году. Как видим по современной войне на Украине никакой культ нации-воина не работает, а работает решимость каждого в деле защиты Родины — это самая главная идеология, эта преданность стране, земле, роду, своим предкам, сопричастности истории, системы ценностей нации становится главной идеологией. Но все же понятие нации-воина и нации-творца остаются и никто не знает где проходит граница этого синтеза, в какие времена — войны или мира. На Западе не утрачена идея нации-творца, хотя она сильно замещается нацией потребителей, когда приходится со всего мира собирать талантливых людей для торжества прогресса. Но нации-воина мы больше не видим. Если отталкиваться от понятия стран Моря и стран Земли, то страны Земли сохранили в себе нацию-воина, но страны Моря растеряли эту некогда грозную силу, позволившую сломать хребет фашизму в XX веке. И все же, что важнее для устойчивости государства: преобладание нации-воина, нации-творца или их синтез? Если синтез, то как он меняется от времени мира и времени войны?
Исторические примеры (Спарта, фашистская Германия) показывают крах абсолютного доминирования архетипа Воина. Почему? Потому что нация-воин, сведенная к абсолюту, превращается в социальный рак. Она пожирает собственное будущее (детей, творцов, больных, сомневающихся) ради текущего момента силы. Это система с высоким КПД в краткосрочном бою, но с нулевой энтропийной устойчивостью: любое внешнее изменение обстоятельств противостояния (появление танков, авиации, экономических санкций, изменение принципов ведения войны) делает бессмысленной её жесткость и хрупкой саму систему управления, кстати, война США с Ираном в полной мере освятила принципиальную бессмысленность отношения к противнику из разряда: «эпическая ярость» и прочих устаревших смыслов и символов. С другой стороны, нация-творец в чистом виде (современный гиперлиберальный Запад, где доминирует потребитель) — это система социальной амебы. Она фантастически адаптивна, привлекает таланты, генерирует технологии, но теряет способность к самоограничению. Как только возникает экзистенциальный вызов (война), эта система начинает искать наемников или искусственный интеллект, потому что её собственный «смысл» (комфорт) вступает в противоречие с жертвой за страну.
Устойчивость государства держится на синтезе, но синтез этот асимметричен. Настоящий архетип — это не «Воин, который иногда рисует» и не «Творец с автоматом». Воин — это функция предела (способность сказать «нет», умереть, защитить границу, сохранить идентичность). Творец — это функция бесконечности (способность создать новый язык, технологию, идею, переписать реальность). Их синтез происходит через смысл, который всегда больше человека. В мирное время творец доминирует, но он социализирует смыслы воина в виде аскезы, дисциплины ума и трудовой этики. В военное время воин доминирует, но он социализирует творца в виде тактической импровизации и умения видеть противника как сложную систему, а не просто как мишень. Граница синтеза проходит там, где кончается рациональная выгода и начинается жертва. Если нация готова жертвовать творчеством ради силы — она проиграет в длинной истории (СССР выиграл войну, но проиграл гонку смыслов к 1991 году). Если нация жертвует силой ради творчества — она становится колонией (многие древние империи). Сразу же возникает вопрос: империя США удачно сочетает нацию-воина и нацию-творца или это только кажущийся синтез, который сегодня абсолютно не соответствует внутреннему содержанию?
США никогда не были истинным синтезом, они были гениальной иллюзией синтеза — «симулякром». Это кажущийся синтез, и его настоящее время уже в прошлом, но это прошлое — всего лишь 30-летний «пузырь» (1991–2021). Сейчас мы наблюдаем не конец синтеза, а демаскировку пустоты. В середине XX века США действительно предстали как уникальный гибрид. Нация-воин (высадка в Нормандии, Тихий океан, ядерный проект) и нация-творец (массовое производство, покорение космоса, технологии) существовали в связке. Но этот синтез был экзогенным — он был склеен не внутренним содержанием, а внешним идеологическим противостоянием с СССР. Это был синтез целей, но не синтез сословий. С падением СССР воинская часть синтеза утратила свою экзистенциальную надобность, но США не стали нацией-творцом. Они стали нацией-потребителем и нацией-рантье. Дух Воина умер, остался гаджет Воина. Главный признак кажущегося — отсутствие священного в жертве. В США нет культа павших в той сакральной форме, как в странах Земли. Внутреннее содержание США — это деньги и право (контракт). А истинный синтез воина и творца возможен только на базе общего духа (смысла, крови, победы, трагедии). США — это нация-актер, приближающаяся к своей агонии.
Формулу служения, как воина, так и творца всегда нужно наполнять содержанием: ради чего, за что, почему это необходимо? Для солдата на фронте самым главным мотивом должно быть очень яркое стихотворение Константина Симонова «Если дорог тебе твой дом», для рабочего в тылу: «Все для фронта, все для победы». Но это время войны, когда выбора уже нет ни у кого — ни у того, кто с оружием идет на смерть, ни у того, кто это оружие создает. Но время войны скоротечно, а время мира всегда длиннее и от этого оно расслабляет мышцы у воина и мозг у творца, которому нет нужды спешить, что бы успеть превратить свою мысль в картину из металла, бетона или синхрофазотрона. Мирное время создает бумажных генералов и дедовщину, мирное время создает бюрократию и коррупцию, круговую поруку чиновников, которым творец не особо и нужен — бюрократия содержит сама себя, это алгоритм без конца. Только воля власти не позволяет этой аморфности захватить все общество до самого предела. Мирное время является самым сильным испытанием для государственной устойчивости, ибо оно не способствует интеграции общества в единую семью, в общинную коллективность воина и творца, служилого сословия, которым должен быть весь народ не только во время войны, но и в мирное время. Явно непосильная задача, даже с сильно развитой идеологией. Что нужно сделать, что бы единство нации — это служилого сословия сохранить в мирное время, какие задачи ставить перед обществом, каким духовным содержанием наполнять это служение, что бы оно не превратилось в формальность?
Война — это «миг» в историческом масштабе, но она является солью для общества. Мир — это «вечность» и одновременно засахаривание государства. Тот факт, что мирное время расслабляет мышцы воина и затуманивает мозг творца, ставит перед нами не политическую, а экзистенциальную проблему: как превратить служение из «форс-мажора» в «способ бытия», не скатившись при этом в показуху и бюрократический ритуал? Идея о том, что весь народ должен быть служилым сословием — это идеал, который человечество пыталось реализовать через империи и республики, но всегда терпело фиаско из-за усталости материи. Однако выход есть, и он лежит не в усилении идеологического пресса, а в смене масштаба угрозы. Чтобы единство не стало формальностью в мирное время, нужно пересмотреть три фундаментальные основы: характер врага, процесс труда и форму времени. В мирное время нация не может существовать без образа врага, но враг этот не должен быть человеком (дабы не разжигать ненависть впустую), и не должен быть абстрактным (дабы не стать картонным). Ставить перед обществом инженерно-географические суперзадачи нужно обязательно. Не просто «строить жилье», а «освоить вечную мерзлоту», «создать арктический флот», «совершить прорыв в возрастной биологии». Рабочий и ученый в этом случае чувствуют себя не винтиками, а разведчиками боем. Их враг — это энтропия, смерть и незнание. Когда тыл живет под лозунгом «Мы — авангард человечества в преодолении пределов», тогда у воина (армии) появляется миссия охранять не просто «землю», а именно «место чуда» — территорию, где творится будущее, мечта.
Бюрократия и коррупция в мирное время возникают там, где результат труда отделен от его смысла и от его потребителя. Чиновнику безразлична мечта потому, что он видит бумагу, а не живую мысль, раздвигающую горизонты. Необходимо внедрить в мирную жизнь принцип «Общинной ответственности за результат», работающий по законам военного времени, но в экономических реалиях. Это возвращение к модели «Трудовой дружины», где каждый уровень (от рабочего до генерального конструктора) скреплен не приказом сверху, а общей присягой делу. Каждый крупный мирный проект (строительство завода, создание нового микрорайона, запуск спутника) должен получать статус «Строящейся крепости». Итогом является не сдача в эксплуатацию, а публичный акт передачи объекту имени творцов. Если творец видит свой металл, бетон или интегральную схему как продолжение своей плоти, а не как отписку, он автоматически становится воином, защищающим качество своей работы как результат общего дела. Каждый гражданин должен быть помещен в жесткую систему координат: «Я — звено в цепи моего народа. Мои предки выжили в войнах и революциях, чтобы я существовал. Если я сейчас буду воровать, халтурить или лениться, я перечеркиваю их жертву».
В этой идеологии творческого прорыва и единства всех в решении поставленных задач власть должна ставить такие цели и задачи, на решение которых нужно потратить всю энергию общества. Нация должна жить в режиме «хронического вызова». Если нет внешнего врага, власть объявляет войну бедности, неграмотности, технологической зависимости или демографическому кризису. Но эта война должна вестись честно: без победных реляций, пока результат не будет осязаем каждым двором. Единство нации в мирное время невозможно удержать на «энтузиазме» или «дисциплине». Оно держится только на одном — на чувстве экзистенциальной нужности, принадлежности к общему делу, к достижению реализации той мечты, которая станет фундаментом будущей России. Следовательно, задача государства в мирное время — отменить «мир» как состояние покоя и признать его состоянием «наивысшей боевой готовности к будущему». Тогда уставшие от войны солдаты станут уставшими от творчества творцами, но не развращенными обывателями, потому что их объединит не приказ, а общая судьба, в которой каждый следующий год — это отсрочка не от смерти, а от вырождения.
Истинная устойчивость государства лежит не в военных победах и не в технологических прорывах по отдельности, а в том, способно ли общество сохранять «священный трепет» перед подвигом в те дни, когда никто не стреляет и никто не строит новых миров. Мы пришли к тому, что мирное время — это самый жесткий экзамен, и никакая идеология не спасет от формальности, если внутри каждого человека не будет жить это напряжение между «Я должен» и «Я хочу», этот выбор между служением и мещанством. Общество выживет в долгие десятилетия мира только если поймет одну истину: мы не живем здесь просто так. Мы — авангард русской цивилизации. Наша наука, наша культура, наша промышленность — это наше оружие в бесконечной войне за будущее. И пока мы не создали идеальное общество, пока мы не покорили болезни, космос и стихии — наша война не окончена. Она просто сменила форму с военной на созидательную. Только эта высшая, почти религиозная цель способна превратить разрозненных «очкариков», рабочих и управленцев в единое, монолитное служилое сословие, которому не нужен внешний враг, чтобы оставаться сильным. Это не утопия, это мечта, но наше предназначение заключается в том, что бы сделать эту мечту реальностью.
