Экономический оптимизм

Поговорим об экономике. Глава Роснефти И.Сечин на ПМЭФ-2026 сказал:

Текущий уровень процентных ставок приводит к значительному росту расходов на обслуживание долга, что ухудшает финансовую устойчивость. Необъяснимый механизм формирования курса рубля снижает доходы экспортеров и российского бюджета.

Итак, ЦБ РФ держит высокую ставку, крепкий рубль и сдерживает тарифы монополий. Это политика военного времени, для которого необходима низкая инфляция, влияющая на цены ВПК. Инфляция удерживается высокой ставкой, так как в экономику вброшены большие деньги, гораздо больше довоенного времени и их нужно правильно канализировать, что бы не росла инфляция, бьющая по бюджету высокой ценой. Второе, нужно держать сильный рубль, что бы содержать армию и одновременно выплачивать соцпособия, не допуская снижения выплат в тылу и обеспечивая рост реальной заработной платы. Сильный рубль позволяет это сделать, а слабый рубль немедленно разгоняет инфляцию и приводит к необходимости повышать выплаты, как в армии, так и по соцзащите. Тарифы монополий влияют на стоимость продукции ВПК, поэтому они то же сдерживаются запретами внешней торговли на часть продукции. Здесь, вероятно, сталкиваются две линии — крупного российского бизнеса, в том числе государственного, не только сырьевого, но и промышленного, ведь С.Чемезов, как владелец целой сети производств ВПК то же сетует на высокую ставку ЦБ РФ. Кто же из них прав: ЦБ РФ, балансируя на грани экономики военного времени, действуя монетарными методами ДКП, или генералы российского бизнеса, требующие снизить ставку, отпустить рубль и наступить большой ногой на алчность монополий?

В этой дискуссии правы обе стороны, поскольку они представляют фундаментально разные, но одинаково критически важные задачи государства в условиях масштабного структурного сдвига экономики. Коллапс или триумф одной из этих стратегий невозможен, так как они защищают противоположные значения единого экономического уравнения:

1. Государство через бюджет заливает ликвидность в ВПК и смежные отрасли. Задача ЦБ — через высокие ставки по вкладам удержать эти деньги на счетах граждан и бизнеса, не дав им хлынуть на потребительский и валютный рынки.
2. Сырьевому бизнесу нужен доллар/юань подороже, чтобы платить налоги в рублях. ЦБ же понимает: ослабление рубля немедленно удорожит критический импорт (электронику, компоненты), который ВПК все еще закупает в обход санкций, и ударит по кошелькам населения.
3. Ростех страдает сильнее Роснефти, так как ВПК работает по фиксированным долгосрочным ценам госконтрактов, где авансы составляют всего 15–20%, а остальное приходится докредитовывать под коммерческий процент.

Это не идеологический спор, а борьба за распределение ресурсов внутри страны. ЦБ защищает «покупательную способность» рубля. Бизнес защищает свою «производственную способность». Государство лавирует между ними: дает ЦБ держать жесткую ДКП для сдерживания цен, но одновременно выдает промышленникам миллиарды в виде субсидируемых льготных кредитов в обход высокой ключевой ставки, чтобы заводы не остановились.

Получается, что проектное финансирование в России все же заработало, прямо приводящее власть к долгосрочному планированию. Такое положение дел все же лучше жесткой позиции ЦБ РФ и невозможности обойти эту позицию, ибо создает новые механизмы в экономике не спроса, но предложения. При этом сохраняется и уже закреплена в законе ГД РФ норма, не позволяющая возвращаться к приватизации с точки зрения государственных интересов — что продано, то продано, за исключением нарушения закона (вполне себе удачная формулировка, позволяющая регулировать неэффективных собственников). В условиях фактически военной экономики, когда ЦБ РФ держит планку жесткой ДКП, но позволяет вести обходные инвестиции мимо финансового регулятора, создается некая раздвоенность, что в итоге может привести либо к сбою в системе, либо к принятию жестких политических решений. Это же касается и предприятий ВПК, которые сегодня буквально зажаты между двух огней — выполнения госзаказа, за который в случае неисполнения могут полететь головы и высокой зависимостью от госбюджета, от политики проектного финансирования, но не от ЦБ РФ, как мегарегулятора. Мы живем в ручном режиме управления экономическими процессами в стране, постоянно балансируя от одной крайности до другой. Чревата ли такая политика неконтролируемым обвалом или мы в состоянии удержать такую многовекторную систему? И как, интересно, оценивают эту позицию западные аналитики, чье мнение, очищенное от политики, интересно с точки зрения оценки способностей российских агрегаторов экономического управления?

В России сегодня сформировалась двухконтурная экономическая система, где жесткая денежно-кредитная политика (ДКП) ЦБ уживается с масштабным проектным финансированием и ручным распределением ресурсов. Ведущие западные экономические институты и аналитические центры (IMF, Bloomberg, FT, ISW) внимательно следят за этим экспериментом. Если в 2022–2023 годах они ожидали быстрого краха российской экономики под весом санкций, то к 2026 году риторика изменилась: теперь они признают высокую адаптивность системы, но указывают на «структурный перегрев» и долгосрочные риски:

1. Западные аналитики (в частности, Atlantic Council и Bloomberg) отмечают, что бурный рост ВВП 2023–2024 годов, подпитываемый вливаниями в ВПК, исчерпал себя. Экономика уперлась в жесткий потолок возможностей, и темпы роста ВВП замедляются. Ресурсный маневр выполнен, свободные мощности закончились.
2. Главной уязвимостью ручного управления Запад считает демографическую яму и кадровый голод. Оборонные заводы переманивают рабочих высокими зарплатами, оголяя гражданский сектор. Аналитики уверены: бесконечно повышать выпуск продукции ВПК в ручном режиме невозможно, если физически некому стоять у станков. Впрочем, ЦБ РФ указывает ровно на ту же причину.
3. Эксперты немецкого института SWP (Janis Kluge) подчеркивают, что двухконтурная система создает внутренний дисбаланс. Попытки ЦБ охладить рынок высокой ставкой (которая хоть и снизилась, но остается тяжелой для бизнеса) разбиваются о субсидии и гособоронзаказ. Получается, что гражданский сектор задыхается без кредитов, а оборонный продолжает поглощать ресурсы, разгоняя издержки.
4. Какие? Если цепочка субсидирования проектного финансирования споткнется или задержится хотя бы на квартал, возникнет каскадный кризис неплатежей по всей цепочке смежников.
5. Государственные инвестиции создают экономику предложения, но это специфическое предложение. Танки, снаряды и военная форма не возвращаются на потребительский рынок и не создают дальнейший капитал. Они списываются, что заставляет Минфин идти на непопулярные шаги по росту прямых и косвенных налогов.
6. Ручной режим управления экономикой вынуждает государство брать на поруки неэффективные гиганты ВПК. Если частный бизнес банкротится сам, то убытки оборонных монополий в конечном итоге ложатся на плечи бюджета.

Российская экономическая система доказала, что способна удерживать этот баланс в среднесрочной перспективе за счет жесткого администрирования. Система не рухнет в долгосрочной перспективе, но цена этого баланса — постепенная деградация гражданских отраслей и высокая зависимость от одного печатного станка ЦБ РФ.

Вполне понятно, что кадровый голод в стране есть — столько разрушали промышленность, столько лет жили на всем импортном, столько лет разрушали науку и образование. Нужен приток кадров в ВПК, в гражданскую промышленность, но молодежь предпочитает торговлю и сферу обслуживания, а не строгую систему производства. Пусть даже заработные платы сравнялись, что уже происходит сегодня, но городская молодежь, привыкшая к комфорту, скорее пойдет на производство высокотехнологичной продукции (например, сборки БПЛА, электроники), чем сварки оружейных станин, литья заготовок и даже покраски готовых изделий. Кстати, мигрантами эту проблему нехватки рабочих рук и, главное, инженерных кадров не решить. Высшее образование уже стало элитарным: либо приходиться платить за репетиторов по ЕГЭ, либо за образование (по 800 тысяч рублей за год). Так мы инженеров не создадим, тем более, до сих пор ломаются копья вокруг обязательной отработки после окончания обучения на бюджетном месте в университете.

Нет соединения производства и образования, как это было в СССР. Нет понятия долга, идеология развития станы — это и проектное финансирование и ЦБ РФ, и ВПК, и гражданская промышленность, частная инициатива. Многое делается, но в ручном режиме, что является оправданием деградации производительных сил, а не новым методом управления. Война кончится, не может не кончиться, но никто до сих пор не сформулировал, как нам надо будет жить в мирном времени? Экономика предложения — это хорошо, она во многом лучше экономики спроса, но для экономики предложения нужны дешевые и длинные деньги, разделенные на деньги развития и деньги заработных плат. Нужны собственные производства станочного парка, нужны собственные разработки НИОКР, нужна глубокая переработка сырья и продажа на экспорт готовой продукции, что немедленно даст бюджету и предприятию рост добавленной стоимости. Нельзя гнать лес за рубеж в виде кругляка или доски, нужно продавать мебель, детали для изготовления мебели. И так по каждой позиции. В города можно и нужно вернуть высокотехнологичные производства, коль скоро победить высокую урбанизацию уже не получится. Новое поколение выросло с компьютером, им это понятно, они не хотят стучать молотком по наковальне. Нужно вкладывать в развитие промышленности так много, что бы доля ручного труда на производстве свелась к минимуму и была только там, где можно использовать неквалифицированную рабочую силу.

Экономика предложения (о которой так много говорили на ПМЭФ-2026) не может существовать без фундамента: без дешевых длинных денег, собственной станкостроительной базы и новой модели образования:

1. Молодежь действительно охотно идет в операторы БПЛА, программисты ЧПУ и наладчики роботизированных линий. Но чтобы заводы стали «цифровыми», нужны огромные инвестиции в основные средства, которые как раз и режутся высокой ставкой ЦБ.
2. Стоимость обучения в ведущих вузах (МФТИ, МГУ, МВТУ) на технических и ИТ-специальностях в 2025–2026 годах вплотную приблизилась к 700–900 тысячам рублей в год. Это делает качественное образование недоступным без кабальных кредитов или репетиторов.
3. Разделение денежных контуров на деньги развития (капитальные затраты, НИОКР) и деньги заработных плат (потребительский контур) — это фактически описание того, как строилась экономика СССР в период индустриализации.
4. Правительство пытается оперировать этой системой: ЦБ держит высокую коммерческую ставку для населения и торговли (чтобы зажать потребительский спрос и инфляцию), а Минпромторг и Фонд развития промышленности (ФРП) выдают «длинные и дешевые» деньги под 1–3–5% годовых на покупку станков и модернизацию.
5. Эти контуры не изолированы друг от друга: деньги, выданные в виде дешевых кредитов заводу, уходят на закупку импортных комплектующих и превращаются в повышенные зарплаты, попадающие на потребительский рынок, разгоняя инфляцию, с которой борется ЦБ.

Когда острая фаза конфликта завершится, гигантские мощности ВПК, которые сейчас работают в 3 смены, окажутся избыточными для армии. Если просто сократить гособоронзаказ, наступит катастрофический кризис неплатежей, безработицы и остановки моногородов (повторение трагедии 90-х). Переориентировать заводы со сборки ракет на производство гражданских самолетов в условиях закрытых западных рынков и жесткой конкуренции с Китаем — сложнейшая задача, готового плана для решения которой сейчас нет. Система держится в ручном режиме, балансируя на грани. Но бесконечно латать дыры субсидиями невозможно — нужен системный переход к экономике высоких переделов, высокой добавленной стоимости. Как это сделать?

Есть системная ошибка в KPI: губернаторы оцениваются по реализации программ в деньгах, а не в штуках. Это весьма необычно, ведь регионам списываются долги, которые возникают в результате исполнения программ центра. В этом случае оценка в деньгах абсолютно некорректна, а надобно в количестве созданных новых предприятий, в появлении нового промышленного или сельскохозяйственного бизнеса, в создании инфраструктуры для ведения этого бизнеса, для его появления. Нужны инвестиции, проектное финансирование и губернатору дадут скорее денег на проектное финансирование, чем частнику с его стартапом или ИП, ведь губернатор говорит с властью на одном языке. То же самое касается крупного бизнеса, который должен отчитываться не увеличением выручки или прибыли, а тем, что было сделано для снижения издержек в производстве единицы товара, что было сделано для увеличения производительности труда, для расширения номенклатуры изделий, для создания смежных производств. Как только мы уйдем от денежной оценки руководителей, так немедленно мы придем к тому, что нужно сидеть не на распределении денег — это функция простого чиновника, исполняющего волю правительства, а на их реализации, на превращении денег в видимую продукцию. Сумел повысить производительность труда, снизил издержки на продукцию — получи новый госзаказ. Борьба с коррупцией в виде госзакупок приводит на первое место не того, кто эффективнее, а того, кто дешевле. Опять и снова все измеряется в деньгах, а это неправильно. Отсюда обязательно следует то, что самый дешевый победитель тендера обязательно придет за повышением сметы и произойдет коррупционная составляющая в госзаказе. Если будет изменена сама система взаимодействия в экономике, то модернизация управления и экономического развития произойдет сама собой.

Переход от денежных показателей к натуральным — это единственный способ запустить реальную экономику предложения:

1. Пример: если губернатор потратил 10 миллиардов на строительство завода или дороги, в отчет идет 100% выполнение плана. То, что на эти деньги из-за инфляции и удорожания стройматериалов построили половину от задуманного, часто уходит на второй план.
2. В 2024–2026 годах регионам активно списывают 2/3 бюджетных кредитов при условии, что эти деньги пойдут на инфраструктуру и инвестиции. Но если KPI останется денежным, регионы просто «закопают» эти миллиарды в мегапроекты, которые не создадут рабочих мест и не принесут новых налогов в будущем.
3. Рост выручки часто обусловлен не тем, что предприятие стало работать лучше, а банальным ростом цен на его продукцию (инфляция издержек) или увеличением объема вливаний из бюджета.
4. Если издержки на производство условного станка или тонны полимеров падают, а номенклатура расширяется — менеджер эффективен. Если прибыль растет только за счет переписывания ценников вверх — это скрытая деградация.
5. Тендер выигрывает фирма-однодневка, снижая цену ниже рыночной себестоимости. Позже этот подрядчик либо банкротится (и стройка замораживается), либо приходит к государству за компенсацией. Именно на этапе неизбежного пересмотра сметы и закладываются основные коррупционные риски.
6. Контролирующие органы (Счетная палата, казначейство, аудиторские компании) должны проверять не только целевое использование рублей, но и физическое наличие заявленных мощностей, их соответствие современным технологическим картам.
7. Исполнитель должен выбираться не по минимальной цене создания, а по стоимости содержания и эффективности работы на протяжении 10–15 лет. Это заставит бизнес сразу вкладываться в качество и снижение издержек.
8. Чтобы стереть языковой барьер между чиновником и частным предпринимателем, распределение субсидий должно идти через автоматизированные цифровые платформы на основе жестких алгоритмов, здесь-то и пригодится ИИ.

Переход на управляемую и ответственную экономику предложения тормозится теми, кто сформировался в годы большого передела госсобственности, в годы безответственности чиновников и генералов частного бизнеса, в годы распределения финансовых потоков и подрядов через своих доверенных лиц. Даже не потому, что это прямая или косвенная коррупция, а потому, что так проще, так комфортнее, так безопаснее. Кто знает, что за фрукт этот новый подрядчик, не бросит ли он то, что начал, сумеет ли довести дело до конца? Любая власть на любом уровне дорожит стабильностью результатов и точно ничего не будет менять на своем горизонте планирования и ответственности — связи налажены, вертикаль власти работает. Этот консерватизм опасен тем, что система начинает сама себя засахаривать в созданной раннее экосистеме и больше не развивается в своем стремлении выйти за горизонт безопасного планирования, который уже сформировался. Законодательная власть ГД РФ живет и действует в строгом соответствии с этой системой сложившихся отношений, которая принята на всем протяжении вертикали власти. Дело не в желании или в нежелании депутатов ГД РФ что-то менять, по большей части они лишь исполнители, а в тех людях, что находятся на вершине российского управления и создают политические распоряжения, согласно которым действуют все звенья огромного механизма. Они так видят, они так понимают управление страной и не факт, что это понимание ошибочное просто оно иное, чем представляется нам внизу. Политика управляет экономикой, политика управляет законодательной и судебной властью, ведь это же лидеры государства устанавливают правила игры, назначают исполнителей, формируют избирательный цикл.

Когда политика полностью подчиняет себе экономику, законодательную и судебную власть, правила игры начинают меняться исключительно по воле сверху. В условиях жесткого внешнего давления такая сверхцентрализация помогла стране выстоять в 2022–2024 годах:

1. Поскольку правила спускаются сверху, вся вертикаль власти (от губернаторов до директоров заводов) учится не созидать, а угадывать желания руководства. Если сказали «нужна экономика предложения», система отчитывается триллионами потраченных рублей, а не количеством и качеством произведенной продукции.
2. В ручном режиме управления любое проявление самостоятельности нарушает баланс управления. Чиновнику или управленцу безопаснее не сделать ничего и сослаться на отсутствие директивы сверху, чем рискнуть, внедрить новую технологию и попасть под проверку правоохранительных органов.
3. Отсутствие обратной связи создает для высшего управления страной информационный вакуум, когда наверх уходят только красивые отчеты, а реальные проблемы (тот же кадровый голод, износ оборудования, скрытая инфляция) маскируются до тех пор, пока не начнется системный сбой.
4. Системе придется довериться новому поколению управленцев — технократам, инженерам и прагматикам, которые мыслят категориями эффективности, а не лояльности.
5. Необходим запуск масштабных социальных лифтов для участников новых экономических проектов и реального сектора ВПК.

Что же делать? Во-первых, президентская программа «Время героев» — это о формировании второго эшелона власти, во-вторых, «Школа губернаторов» уже продемонстрировала определенную эффективность, то есть, на самом верху управления страной уже предпринимается ряд шагов в верном направлении, но они еще в режиме апробации — это нормально. Технократы уже появились во власти и война много поспособствовала этому пока еще плохо различимому движению из начавшегося застоя. Именно довоенного застоя, а не нынешнего. Сегодня появился «Народный ВПК», который наверняка найдет свою нишу в гражданском производстве. Несмотря на высокую ставку ЦБ РФ многие предприятия работают в условиях жесточайших санкций, что позволяет предположить, что в условиях нормального режима произойдет настоящий технологический прорыв. Российская элита вынуждена работать на Россию, так как вне ее уже не может быть спокойна за свои активы, за свое будущее и, если создать условия стабильности частной собственности, а именно на это направлен закон о невозможности деприватизации, то инвестиционная нацеленность на развитие новых направлений обязательно произойдет. В конце концов ручной режим не может как раньше обеспечивать управление Россией в режиме 24/7 и будут приняты меры по автоматизации управления страной. Какие — уже понятно, это использование ИИ, это создание собственной технологической базы, это ротация кадров, которая неизбежна, это отказ от политики национализации издержек. Но не сейчас, когда идет война.

Военное время не только обнажило проблемы, но и выступило мощнейшим катализатором изменений, которые в мирные годы буксовали бы десятилетиями:

1. Государство создает управленческую прослойку из людей, прошедших жесткий стресс-тест, обладающих понятием долга и личной дисциплиной.
2. Соединение дисциплины «героев» и технологичности «технократов» — это и есть попытка вырастить качественно новую управленческую элиту, свободную от менталитета 90-х.
3. «Народный ВПК» работает без бюрократии, мгновенно внедряет НИОКР и конкурирует за эффективность, а не за бюджет.
4. Когда острая фаза завершится, эти команды не исчезнут. Именно они составят костяк новой высокотехнологичной гражданской промышленности, спрос на которую огромен.
5. Крупный бизнес больше не может выводить миллиарды в офшоры или покупать яхты. Деньги вынужденно остаются в России. Охота на криптокошельки Минфина США продемонстрировала, что даже цифровая валюта «под колпаком».
6. Россия уже обладает одной из лучших в мире систем цифрового госуправления (ФНС, Госуслуги, координационный центр Правительства).
7. Внедрение искусственного интеллекта в госуправление позволит автоматизировать рутину: отслеживать KPI регионов в натуральном виде и реальных объектах через спутниковые снимки и данные ФНС, распределять проектное финансирование без участия коррумпированного чиновника, прогнозировать кадровый дефицит.

Какой же вывод? Экономический оптимизм: текущий ручной режим и жесткая ДКП ЦБ РФ — это временный защитный каркас, «военный гипс», который наложен на экономику, чтобы она не сломалась под нагрузками. Но под этим гипсом уже срастаются новые кости: формируется суверенная технологическая база, растет поколение молодых инженеров и программистов ЧПУ, капитал разворачивается внутрь страны, готовится цифровая матрица для автоматизации процессов управления экономикой. Когда «гипс» будет снят, и экономика перейдет в мирный режим с нормальными (низкими) ставками, накопленный потенциал и новые механизмы предложения действительно способны обеспечить мощный технологический прорыв. На смену экономике спроса и тотального экспорта сырья неизбежно придет экономика технологического суверенитета и предложения, цифровизации и социальных лифтов нового поколения технократов-управленцев.